Сашка

Рассказ Юли Петропавловской
Мне до сих пор иногда снятся коридоры 202-й поликлиники при нашем универе. Не помню, какого цвета были стены на ее этажах, но в моих снах они светло-зеленые, краска засохла, оставив подтеки. Глухой стук, с которым закрываются белые двери с пластиковыми ручками, разносится эхом по коридорам-змеям. Белая плитка в кабинете гинеколога, флуоресцентный свет, стыд пульсирует на кончиках пальцев.

Это был не первый мой гинеколог. За пару лет до той диспансеризации мне в платной поликлинике прижигали жидким азотом эрозию. Тогда у меня еще не было интернета, и я не знала, что с эрозией ничего делать не нужно. На приеме врач спросила меня, живу ли я половой жизнью (мне было шестнадцать). Я ответила «да». Рядом сидела моя тетя. Я смотрела на свои пальцы, но ощутила движение волны ее разочарования. Потом мы вышли в коридор, я рыдала, а она утешала меня. Я не была одна.

В кабинете гинеколога 202-й поликлиники я была одна. Конечно, если не считать женщины без свойств в белом халате, которая сказала мне, что у меня «предрак». Тогда у меня уже был интернет, поэтому я узнала, что папилломы перерождаются в злокачественные опухоли. «Ежегодно более 300 тысяч человек умирают от раковых заболеваний, вызванных ВПЧ», сказала мне «Википедия».

Насколько я помню, этот диагноз после беглого осмотра не вызвал у меня сомнений. Я ехала в троллейбусе и знала, что умру молодой, как моя мама, если не удалю свои папилломы. Думать о папилломах как о составляющих собственного тела было мучительно. Тело казалось отдельно живущим организмом, отравлявшим меня настоящую, не дававшим мне жить дальше. Не хотелось лишний раз задевать свою кожу — хотя она не болела и вела себя как обычно. Но я знала, что мое тело хочет мне зла.

Конечно, я не могла сказать подругам с факультета, что у меня теперь ВПЧ, поэтому на парах я тупо сидела глядя в спину одногруппницы и прикидывая, сколько мне осталось. Страшно было до звона в ушах, тошноты, головокружения. Потными руками я напечатала свой второй в жизни рассказ, чтобы что-то после себя оставить.

Был только один человек, который мог сходить со мной в клинику, отсидеть очередь в пропахшей медицинской чистотой коридоре и удалить долбаные папилломы, — моя школьная подруга Сашка.

Мы с Сашкой дружили с пятого класса гимназии, куда поступили из разных начальных школ. Моя бабушка говорила, что Сашка похожа на лису, но я-то знала, что она очень красивая, ведь не зря все мальчишки в классе старались поймать ее взгляд. Сашка была бывшая фигуристка и настоящая троечница — половину слов в диктанте писала, заглядывая в мою тетрадь.

Мы вместе покупали гелевые ручки с блестками перед каждым первым сентября, с седьмого класса прогуливали биологию в Макдаке. В столовской очереди толкали друг друга на парней, которые нам нравились. Воровали блески для губ на рынке, покупали открытки для 14 февраля и придумывали тексты валентинок. По дороге на экскурсию в какую-нибудь лавру в два уха слушали диск «Фабрики звезд». Фоткали возле лавры как будто бы друг друга, а на самом деле Диму и Филиппа, в которых были влюблены.

Одну такую фотку я нашла недавно среди старых школьных записок. Дима спит в автобусном кресле, я фоткаю по диагонали через проход. На уроках математики он лазил в мой мохнатый пенал-зебру за замазкой и ластиком, и когда мы лезли туда одновременно, то на секунду задерживали кисти рук внутри. Однажды мы классом поехали в дом отдыха. Мы с Сашкой секретничали у себя в комнате. Я сказала, что не успела побрить ноги, и Дима, с лицом красным от сдавленного смеха, вывалился из нашего шкафа. Мое к нему чувство длилось целых три года и кончилось ровно вместе с детством.

У Сашки была своя дворовая компания, и когда мы подросли достаточно для того, чтобы начать обжиматься с мальчиками, она впервые привела меня в подъезд и показала парням. Я надела блестящую сестринскую майку в черно-красную клетку и такой же геометрии плоские круглые серьги из металла, больно оттягивавшие уши. По возвращении домой — бабушке было заранее доложено, что готовим доклад по языкознанию, — Сашка сразу позвонила и уверила меня, что все прошло хорошо и я понравилась.
На новогодней вечеринке в гараже лежать на одном матрасе с мальчиком Ильясом (его пальцы у меня в трусах) — это тоже был успех, достойный обсуждения по телефону. Потерять ободок в опавших листьях и вместе искать его на поляне в Серебряном бору, ржать и обсуждать, нравлюсь я Ильясу — это было круто. Если он хочет тебя трахнуть, значит ты красивая, и значит ты ему нравишься! Тест Бехдель мы бы с ней точно не прошли.

На первом курсе мы учились в разных универах и виделись реже, у Сашки тогда уже был Саша — на пару лет старше, студент академии ФСБ. Но сходить со мной к гинекологу Сашка, конечно, согласилась, иначе и быть не могло, поэтому мне полегчало. Оставалось выбрать день икс. Загвоздка была в том, что мы никак не совпадали в расписании, то у меня пары допоздна, то у Сашки что-нибудь. Гребаный предрак горел алыми буквами у меня в глазах. Я то и дело проверяла экран телефона в ожидании Сашкиного О К по дате, но ОК все не приходил.

День-два я отправляла смсками вопросительные знаки. В очередном приступе паники я написала, что подруги так не поступают и «это мое последнее сообщение, если ты не ответишь». Ответа не последовало. Страх уступил место звенящему одиночеству изолированного шара.

Где-то год я прожила в вялом ожидании первых симптомов и отвращении к себе за проваленный визит к врачу, прежде чем узнала, что врачиха со стертым лицом ставит свой диагноз всем девчонкам, умудрившимся с кем-нибудь переспать до 17 лет. Это сейчас о предраковой докторке среди студенток ходят анекдоты, а тогда, на первом курсе, я оказалась одна в своем отравленном смертельной болезнью микрокосме. Сашка, вечная и главная, закончилась недоумением, немыми вопросами, воспоминанием о нашей последней встрече в Макдаке, на веранде которого мы смотрели салют в честь 9 мая.

…Мы тогда договорились встретиться заранее, потому что тяжелые металлические стулья с рейками нужно было занимать за пару часов до начала салюта. Не помню, кто пришел первым. Мы сидели втроем — я, Сашка и ее Саша. Кормили воробьев картофелинами фри. Я довольно резко, за пару месяцев, похудела до 46 килограммов, дома с равнодушным интересом осматривала свои впервые выступившие внизу живота костяшки бедер, мне совсем не хотелось есть, и Сашка впихивала в меня остывший чизбургер. Год назад умерла бабушка, этот год я провела в тумане и очнулась только чтобы заметить, как нелепо и непредсказуемо от меня ушел мой первый настоящий парень («давай закончим это все»). 46 килограммов символизировали мой внутренний гранж. Но я старательно откусывала от чизбургера по маленькому кусочку, передавала его Сашке, чтобы и она откусила, пока он наконец не иссяк. Мы курили и делились друг с другом впечатлениями от учебы в своих универах, Саша курил и скучал — видимо, безлимитного 4G цивилизация еще не изобрела. Да, по-моему, после салюта мы с той Сашкой больше не виделись.

После Сашки я окончательно погрузилась в вакуум. Это, конечно, был не тот вакуум, где умирала моя бабушка — не вакуум пустой больничной палаты, в которой посреди ночи у тебя отрывается тромб. Не тот, изнутри которого ты за несколько дней до спрашиваешь, не в силах повернуться на кровати: «Юля, ты тут?», прежде чем тебя из собственной комнаты (еще непонятно, что навсегда) увозят врачи скорой. Но это был вакуум человека, внутри которого сначала оборвалось что-то одно, потом другое, а потом третье.

Примерно за месяц до брейкапа с Сашкой я выложила Вконтакте ролик, обличающий власть. До нашего вторжения в Цхинвал было еще несколько месяцев, и болеть за социальную справедливость у моих сверстников только входило в моду. Так что я знала точно, кто тут жулик и вор, еще до того, как это стало мейнстримом. Гордая собой, я оставила пламенную надпись под роликом, а через полчаса получила в ответ гневный комментарий от Сашкиного парня. По его мнению, я не знала, о чем пишу, и лучше мне было не лезть туда, куда не просят.

В 11-м классе Сашка и ее парень то сходились, то расставались, то снова сходились. Саша был из тех парней, которые после ссоры с девчонкой в тот же вечер звонят ее лучшей подруге, чтобы перетереть одну темку. По вечерам этот деловой пухляш частенько отирался у моего подъезда, звонил мне на мобилу, и я выходила вместе покурить. Ну ты ее лучшая подруга, поговори с ней, а? Не знаю, помогали ли мои разговоры. Злобный коммент Саши был ударом под дых. Когда спустя год к нам на факультет пришли вербовщики «откуда-то оттуда» и вызвали меня, отличницу, на интервью для пополнения кадрового запаса, я тут же выпалила, что мой папа живет в США. Чтобы отстали.

Может, когда-то я и спасла отношения Сашки с ее будущим мужем, но сама Сашка в конце девятого класса вызволила меня из каюты круизного теплохода на Рязань-Константиново. Это был триумфальный вечер, я пьяная плясала под Don’t Phunk With My Heart и, видимо, уже тогда была замечена одним из бауманцев, отмечавших экватор. Продолжать угар мы с девчонками пошли к студентам в каюту. Народу набилось немеренно, играли в правду или действие, я попробовала свою первую водку, причем сразу половину жестяного стакана, а потом еще половину. Заметила убыль в каюте только на отметке два — я и он. Мы стали целоваться, он повалил меня на койку (как же его звали?). Мне в лобок впивалась массивная железная пряжка его ремня.

Сначала это было весело, но студент бауманки был вдвое тяжелее дворового татарского мальчика. Или раньше мальчики были вежливее и не наваливались на меня всем своим потным волосатым телом? Сама бы я не выползла из-под тела, но Сашка, потерявшая меня в суете, вычислила запертую каюту. Она дубасила в дверь минут пять, пока вконец не выбесила студента Бауманки и тот не поднялся с меня, чтобы отпереть задвижку.

Это было чудесное избавление, и это тоже было круто! Сашка была крута, мы праздновали ее победу на палубе остаток ночи, раз за разом отыгрывая сценку перед кучкой подруг. Сойдя на берег и протусив вместе летние каникулы, мы случайно узнали о том, что третья наша подруга, сидевшая с нами на палубе той теплоходной ночью, теперь встречается с тяжелым бауманцем и даже ездит к нему на свидания в Наро-Фоминск. Но потом он ее бросил, и мы с Сашкой втихаря злорадствовали.

Заброшки, дешевый ягуар, эксгибиционисты на набережной у школы, чудом донесенная до нормальных отношений девственность — все это, может, и оставляло царапины, но никогда не проникало глубоко внутрь. Семь школьных лет — дворовая карусель с кабинками в форме облупившихся лебедей, которую мы юзали снова и снова, взлетая над пятиэтажками, прося билетера увеличить скорость.

Когда я отрыла наши школьные записки, меня поразило то, как мрачно и тоскливо звучали буквально все мои фразы. Почти каждая записка посвящена тому, что я умру одинокая, страшная и прыщавая, а Сашка неизменно спорит со мной и прочит скорого жениха. В этой неутомимой гонке за мальчишеской любовью мы никогда не конкурировали, а пару раз, в волейбольном лагере, Сашка даже уходила на второй план, заметив внимание симпатичного парня ко мне. Можно было с размаху бросаться в безнадежные влюбленности, ведь я знала, что меня есть кому утешить.

Силюсь и не могу вспомнить ни одного случая, когда я спасла бы Сашку — за исключением диктантов и сочинений по литературе. Не раз я становилась жилеткой для мальчика, влюбленного в мою подругу, но от меня требовалось лишь слушать и молча завидовать. Бесчисленное количество раз Сашка вытирала мое красное, опухшее от слез лицо. Отвечала на записки с текстом «Пиздец, как же я себя ненавижу!!!». Что это был за вид одиночества, от которого только она меня и спасала? Осознавала ли она, что вытаскивает из бесконечной подростковой депрессии эту девчонку с опущенными уголками губ? Я никогда не рассказывала ей о том, где мои папа с мамой — шифровалась и прокололась только в конце школы, когда имя моего опекуна не совпало с моим отчеством.
Помню выцветшие Сашкины фото, на которых она мелкая стоит на коньках на льду. В детском саду и в началке ей приходилось вставать в пять утра, чтобы откатать тренировку, успеть туда, куда ходят все обычные дети, а потом вечером снова надеть коньки и повторять, повторять программу до темноты. Когда Сашка забросила фигурку? Почему не продолжила кататься? Не помню. Что она делала, когда мы с экс-девушкой бауманца записались в школу юного журналиста и стали читать друг дружке рассказы по телефону?

Я оборачиваюсь, иду по коридору школы, захожу в туалет и вижу себя в соплях на унитазе, белесый ворох Сашкиных волос на моем лице. Беспомощный подросток, которого не учили справляться с чувством брошенности, раз за разом воспроизводит прежние паттерны — а второй, вытаскивая из себя весь детский опыт безусловной любви, раз за разом спасает первого. Такая ли Одиссея — наше детство в Сашкиной голове?

Мы встречались уже взрослые, три раза, после того как она не пригласила меня на свою свадьбу, а я ее — на свою (но поздравили друг друга в инстаграме). Сашка рассказала, что у нее нашли рассеянный склероз: видимо, ей всегда легче давалось называть беды своими именами. А однажды я даже видела ее беременную на девятом месяце, и мы шутили, что сейчас у нее начнутся схватки и я повезу ее в роддом. Вспоминали школьные кошмары с карандашными двойками, которые прямо в журнале в закрытой кабинке общественного туалета стирали и исправляли на пятерки — и были пойманы с поличным. Смогли говорить об училке по химии, которая таскала одноклассников за волосы, и о толстом Вите с расстегнутой ширинкой, портфель которого ребята выкинули из окна пятого этажа. Немножко даже о парнях, из которых составляли хит-парады, как на MTV. Но ни разу о моей немой темноте, которая, может быть, нас разделила.



***
Я очень хотела рассказать вам про Сашку, мне это было важно. Замысел сложился, как кораблик на экране офтальмолога после фокусировки. А еще спустя неделю моя новая подруга Лика (тоже блондинка с ярко-голубыми глазами, как Сашка) сидела у меня на кухне после лапароскопии — плановой операции, чтобы потом можно было заводить детей. Ничего не могу делать — я видела, как дрожит ее пухлая нижняя губа.

Лика вспоминает, как обнимала соседку по палате, когда та тужилась мертвым ребенком, а к ней часами не подходил никто из персонала больницы. Вспоминает, как медсестра проходила туда-сюда по коридору, но ни разу не зашла к роженице с замершей беременностью. Говорит, что на автомате посмотрела восемь сезонов «Анатомии страсти», но все равно ничего не может делать, а ей советуют съездить в отпуск. Говорит, ей теперь снится этот больничный холод и что кто-то умирает.
Я ловлю Ликин безжизненный взгляд и начинаю рассказывать: про то, как мне несколько месяцев кололи в голову бесполезный физраствор тонкой иглой, когда я мучилась от шума в ушах (и про ворох чеков на восемьдесят тысяч). Про предрак и фейковые папилломы, которые потом взяли и испарились. Про нянечку, которая назвала меня шлюхой, когда из меня после операции не переставая лилась кровь. Че ты ноешь, это месячные пошли! Как трахаться, так это они первые. Про кабинет эндоскопии, где мне 15 минут не могли попасть в вену сначала на сгибе руки, а потом на тыльной стороне ладони. Про то, как я рыдала до хрипоты, пока врачиха ворчала, что я, нерожавшая, еще настоящей боли не видела. Штук десять эпизодов моей жизни, связанных с садизмом врачей.

Лика говорит, что никто про это не говорит. Потом мы много говорим про ее страх смерти близкого человека, про нелепость похорон, и я рассказываю, как это было у меня. Как мне не хотелось подходить к гробу и как я не стала целовать то, что раньше было лбом моей бабушки, потому что это вообще уже была не она. Как почти не помню целый год после. Рассказываю про гулкий немой пузырь — механизм самозащиты, не дающий умереть от адской боли утраты. Я рассказываю, и мой голос тверд, и моя подруга говорит, что ей стало легче.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda