фрагмент из книги «Отделение связи»*

Полина Барскова
11. Неудача
Над жалким замороженным увечным полем развалился, разлился огромный закат. Цветá
его были невероятны: оранжевый был перекручен с фиолетовым, все это лилось и светилось.
Закат был декабрьский, жизни ему было минут десять, но именно
в этот жалкий промежуток времени укладывался жадный, соблазнительный вопрос: как же такое может быть, что же это? Она подсмеивалась над детской аляповатостью, прямотой, наглостью своих красок, их излишней красивостью, но помешать себе
не могла: именно такое декабрьское небо ей было нужно для очередной попытки.
Попыток было теперь уже бесконечно много, слишком много, без счета.
Это ощущение бессчетного количества попыток, несовершенных, неудачных, обреченных, роковых началось для нее той зимой.
Сделать Ту открытку Той зимой у нее не вышло.
Ее постигла неудача: одна из ее нежнейших самых требовательных и щедрых и коварных муз. Когда стало совсем невыносимо, когда отец слег,
когда мать замолчала, она решила выпросить милости — у их Начальника по искусству, заведовавшего отделом открыточной пропаганды. Он был похож
одновременно на бульдога, на крысу и на ящерицу, и как же он был рад ее у себя видеть, обратить к ней свое неживое лицо, нежное лицо нетопыря.
Ему бы и в голову не могло прийти, что она ему так попадется: твердая и мутно светящаяся, подобная жемчужине, насмешливая и безжалостная.
Между ними началась роковая игра: она молила его принять ее набросок открытки, которая должна была изображать городскую рану: пробитую голову горожанина и умелые руки дружинницы, спешащей эту голову починить в окружении жизнеутверждающих руин.
Дырявая, приоткрытая вовнутрь голова стала ее помрачением, являлась во снах, улыбалась ей своей живописной раной, обещала удачу и спасение, обещала, что отец встанет с кроватки и довольно зарычит и закашляется и у него будет такое смущенное выражение, как у того, кто чуть не умер.
Заказчику же картинка была враждебна, жалка,
чужда, отвратительна. «Декоративность, отвлеченность», — повторял он, как капризный обиженный ребенок, брезгливо, гадливо крутя ее наброски в коротеньких тупых пальцах.
12. Люминофоры
«Неудача, неудача», — с отчаянием и убежденностью шептала она и снова шла домой переделывать.
Это повторилось той зимой десятки и десятки раз.
Она снова шла домой переделывать: шествие (всегда безупречно безжалостная, ядовитая по отношению к себе, так она называла свой жалкий путь от Невского до Петроградской стороны) занимало много много много часов.
Медленно сгущались зимние сумерки: перед тем как стать бурым, все наливалось бирюзовым, лиловым. Небо в том городе было такого же нетвердого,
рассеянного цвета, как его дворцы, как их отражения.
В ранних зимних сумерках возле нее крались и ползли такие же, как она, почти не чувствующие себя, своих тел от слабости. На грани исчезновения:
совсем как мои виллисы думала она. Иногда силы двигаться кончались совсем.
Прислонившись к покрытой инеем стене, она осматривала тьму, наполненную сиянием снега. Вдруг в конце улицы она различила что-то, что понять сначала
не смогла, подумав, что это ее голодные видения:
сквозь тьму, покачиваясь, к ней приближались мерцающие зеленые кружочки.
Потом она узнала, что их в городе называли «люминофоры» — несущие свет.
Кружок ткани пропитывался фосфором и нашивался на пальто во избежание столкновений в темноте — потому что, падая, чаще всего уже не вставали.
Зеленые точки, люди-невидимки покачивались во тьме, как сигнальные ракеты или как болотные огни, a она стояла и наблюдала за ними.
Постепенно она различила их очертания.
Как верно то, что мы превратились в фосфоровые кружочки во тьме.
Нас видимо-невидимо; наше исчезновение никому не ведомо.
Фантастическое зрелище, подумала она, когда-нибудь они скажут «фантастическое зрелище» все это
покажется им и нам издали фантастическим зрелищем и ничего в этой нашей зиме нельзя будет понять
Они будут повторять невероятное непостижимое
невозможное сюрреальное

Они будут говорить фантастика о том, что было их реальностью, ведь ничего они не искали более, чем реальности, просто понять и изобразить ту зиму
реальной было (почти) невозможно, совсем близко к невозможному.
Реальность была любимой игрушкой ее друзей, но все они увы погибли и не увидели как та самая реальность их снов их грез надвинулась совсем близко:
она увидела ее

Фантастическое совершенно не интересовало ее, но ее интересовало невозможное
Глядя сейчас на город она знала, что попытается вывернуть его наизнанку, разъять как театральную декорацию
Пейзажистка стояла, прислонившись к обмерзшей стене, и сквозь голодную тошноту рассматривала мерцающий город, готовясь еще много раз пытаться воссоздать это мерцание.
Какой дивный и соответствующий у этого города вид: сквозь черное накатывало зеленое чудовищная невинная белизна снега отражала зарницы ракет и
пожара
Город жалко горел как лихорадочный тифозный цинготный больной сгорал как дистрофик
*Книга готовится к публикации в издательстве Jaromír Hladík, Санкт-Петербург
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda