интервью

Оля Фатеева: «Смерть, насилие и власть заключены для меня в одной фигуре — женской»

Ольга Фатеева работает судмедэкспертом. В своих текстах она исследует вопросы death studies и описывает свой опыт. В антологии «Встречи с властью» мы опубликовали её рассказ «Крутить госсчёт». Он фиксирует два исторических момента: сталинские репрессии и пандемия COVID-19. Они оба связаны с Коммунаркой. При этом не только за счёт территориальной ассоциации, но и за счёт смысловых стяжек. Власть в рассказе Ольги проявляет себя на разных уровнях: семейно-бытовом, социальном, политическом.

Интервьюерка Лера Бабицкая поговорила с Ольгой о методе Берте Хеллингера, исторической травме России, а также о том, как связаны для Ольги смерть, власть и материнство.
Александр Залесский, интервью для проекта «Встречи с властью»
Писательница, судмедэксперт. Автор книги «Скоропостижка. Судебно-медицинские опыты, вскрытия, расследования и прочие истории о том, что происходит с нами после смерти». Публиковалась также в «Новой Юности», «Независимой газете», альманахе «Пашня», веб-зине Autovirus, сборнике «Эксмо».

»
ШЛП: В этом тексте ты используешь стратегии документального и автофикционального письма. Несколько раз ты повторяешь, что работаешь судмедэкспертом. Почему для тебя важно отстаивать эту идентичность?

Ольга: Когда я пришла к попыткам писать, я начинала с довольно традиционных фикциональных рассказов. Я пыталась отключиться от своей работы.

Но в какой-то момент поняла, что это мой ресурс. Я могу говорить о смерти прямо, потому что я совсем рядом, я работаю с ней каждый день. И на самом деле, мне очень хочется об этом писать.
В своих текстах Ольга Фатеева работает с документалистикой. Например, история про несовершеннолетнего мальчика, который рассёк себе бедро скальпелем, работая в морге, — реальная. Также в рассказе присутствуют выдержки из реальных нормативно-правовых актов: рекомендации по порядку подготовки и погребения умерших от COVID-19 в Дагестане, Санкт-Петербурге, Москве.
Когда я поняла, что могу использовать эту тематику, не боясь каких-то самоповторов, это было прекрасным открытием. Я могу писать об этом, потому что это болит.

ШЛП: А что насчёт психотерапевтичности текстов? Ощущаешь ли ты, что проговаривание избавляет тебя от этой боли?

Ольга: Да, это работает и это здорово. Но я всегда стараюсь помнить о том, что текст, который ты собираешься показать читателям, должен быть немнго больше, чем психотерапевтичный. В нём должно быть что-то ещё, кроме твоей личной психотерапии.
Текст должен выходить на уровень обобщения, это обобщение и становится художественным.
А ещё психотерапевтичные тексты отличаются по тональности. Они как неприкрытый плач, неприкрытое бормотание истерики. Но как только ты начинаешь работать с этим, как только в тексте появляется сюжет (даже не внешний, не событийный, а внутренний), как только в текст приходят дополнительные источники, с которыми ты работаешь, то психотерапия уходит.

ШЛП: Когда я читала твой текст, то невольно вспомнила про «Рану» Оксаны Васякиной. Её героиня находилась в зависимости от матери, а у тебя, вроде как, обратная история: мать зависит от героини, питается её «кровью», силой. Так ли это?
Полжизни я потратила на то, чтобы не замечать очевидного: смерть для меня всегда связана с матерью, которая, родив, теми же руками забирает жизнь, высасывает силы, впивается клещом и никогда не насытится, никогда её брюхо не лопнет от крови. Вижу, как оно раздувается, багровеет, как будто подсвеченное изнутри фонарём, как будто солнце закатилось в кровавую жижу и рвётся оттуда.

Ольга Фатеева, «Крутить госсчёт»
Ольга: Да, но для меня зависимость взаимна и обратима. Сначала ребёнок зависит от матери, а потом мать — от ребёнка. Это типические отношения, в которых не происходит сепарации.

Вообще тема взаимоотношений с матерью — это вторая тема после темы смерти, которую я часто повторяю в текстах. И часто они соседствуют. Про это я даже задумала написать кросс-жанровую книгу — роман, автофикшн.
Для меня фигура матери хорошо встраивается в дискурс власти и насилия. Потому что мать — это женщина, облачённая во власть, наделённая ею до какого-то предела. С учётом того, что мы сказали про исторические травмы, у нас зачастую семейное насилие несут именно женщины. Именно матери проявляют его по отношению к девочкам, дочерям.
И смерть, в контексте мировой культуры, тоже женского рода. Потому что, в порядке вещей, дети хоронят своих родителей. И через смерть матери происходит понимание фигуры смерти как абстракции. Поэтому смерть, насилие и власть заключены для меня в одной женской фигуре.

ШЛП: Ты пишешь про то, что главная героиня работает с методом Берта Хеллингера. Расскажи немного про этот метод.

Ольга: Это метод системных расстановок. Далеко не все психологи его признают. И насколько я знаю, сам Хеллингер тоже от него отказался, потому что посчитал, что в миру его извратили и сделали попсовым.

Идея в том, что есть общее инфополе. Любой человек может подключиться к нему и в этот момент стать передатчиком информации — проводником.

Метод системных расстановок напоминает спектакль. Сначала с человеком проводят небольшое анкетирование, выясняют, в чём суть его проблемы. А дальше начинается сама расстановка. Человек стоит в комнате, и постепенно к нему присоединяются другие люди.

Они должны встать в «круг» и попытаться почувствовать что-то, что к ним приходит. Неважно, что. И действительно, многие вдруг начинают испытывать какие-то совершенно непонятные для них эмоции. Кто-то начинает плакать. Вроде бы, на первый взгляд, беспричинно. Кто-то — смеяться. Кто-то — проявлять какие-то телесные контакты.

Они могут транслировать это совершенно по-разному (какими-то действиями, движениями, словами). Бывает, что используют предметы, которые становятся определёнными символами.
Мы стоим и чувствуем бездну. За мной, передо мной, за каждым. Руки соскальзывают с плеч, внутренняя сила нашей змейки, нашего детского паровозика, не помещающегося в одной комнате, раздвигает нас, отрывает друг от друга. И тогда начинает двигаться камень. Я передаю его по цепочке, он тяжелеет от каждых новых рук, возвращается ко мне, снова уходит и возвращается, кружится голова, наконец я сажусь вместе с камнем и не могу отпустить его.

Ольга Фатеева, «Крутить госсчёт»
ШЛП: Получается, камень, который фигурирует в твоём рассказе, и был таким символом?

Ольга: Камень был символом моей родовой тяжести, родового проклятья, которое по женской линии уходило далеко-далеко вглубь. Далеко за пределы знакомых мне старших женских фигур в роду. И оно передавалось, передавалось, передавалось. Это событие или поступок, за который взяли на себя ответственность (и вину) все последующие представительницы рода. Они несли его и не могли с ним разобраться. Не могли понять, что происходит в жизни. А причины находились не в плоскости «сейчас», а далеко в прошлом.

ШЛП: Когда мы говорим про осознание травмы прошлого, можно ли перености эту аналогию на Россию? Что мы в каком-то смысле тоже живём травмой прошлого?

Да, мне очень близка идея про все те исторические травмы, которые пришлось пришлось пережить нашей стране и которые ещё долго будут прорабатываться на личных уровнях. Всё это — расклучанивание, революции, репрессии, мировая война, послевоенное восстановление, глобальная смена режима — повлияло на много семей. Идея того, что большая история всегда отражается в маленьких частных, мне близка с точки зрения психологии.

Банальный пример: отношение к мужчинам после войны и во что это выливалось через поколение, через ещё одно поколение, как это влияло на женщин в семьях.

ШЛП: В своём тексте ты как раз исследуешь исторический и современный образы Коммунарки. Расскажи, что ещё, кроме территориальной ассоциации, их связывает?

Ольга: Можно сказать, что это притянуто, но всё же больница — это тоже система. Там где есть система, там есть иерархия, власть и применение этой власти на самых разных уровнях.

Известно, что главный врач Коммунарки баллотируется в депутаты. То есть это в том числе история про власть, исходящую из больницы и переходящую на другие уровни.

А в плане пересечения историй людей, находящихся (находившихся) в Коммунарке, мне показалось, что они рифмуются достаточно банально и просто. В реанимации — это не перед расстрелом, но всё-таки это два ближайших пограничных состояния. И там, и там люди находятся в подчинённом положении. Даже, если сказать, что лечение — это благо, направленное на то, чтобы человек выздоровел, это все равно проявление власти врача над пациентом.
Но первая ассоциация, которая пришла и всё это соединила, это ассоциация места. Коммунарка как больница — такой распиаренный оплот борьбы с ковидом. И Коммунарка как расстрельный полигон.
Я вижу ещё это как попытку отбелить, переписать историю. Может быть, даже исключить её из воспоминаний следующих поколений. Сейчас это уже не расстрельный полигон, а современная, хорошо оснащённая больница.


ШЛП: К вопросу об исключении. Когда я читала про метод Берта Хеллингера, я наткнулась мысль о принятии агрессора, о его включении в систему. Согласна ли ты с ней?
Берт Хеллингер пишет, что привлечение агрессора к ответственности может скорее вредить, а не помочь жертве справиться с последствиями. Следовательно, лучше практиковать не исключение виновника из системы, а, наоборот, включение в неё.
Ольга: Мне кажется, что включение любых происшествий, событий и членов рода, которые были по той или иной причине из него исключены, приносит некое облегчение.

Но у меня филологический подход. До медицинского я проучилась три курса филфака. Для меня проговаривание и обозначение проблемы — конечно же, не её решение, но путь к решению. Принять агрессора, может быть, у жертвы и не получится, но исключение его из поля своего зрения ведёт в тупик. Происходит фиксация на травме и этой властной фигуре. Признание факта случившегося облегчает жизнь жертвы.

ШЛП: А если мы говорим, что агентом власти выступает собирательный образ? Государство, например.

Ольга: Это уже другая плоскость взаимоотношений. В семье уровень власти частный и персонифицированный, с конкретным представителем. А если говорить о государстве, то оно имеет различных представителей. И мы постоянно с ними сталкиваемся в поликлиниках, при входе в метро и так далее. Но само государство — это некое абстрактное понятие, и будет сложно включить себя в эти взаимоотношения.

Так что, думаю, для меня [этот метод] не будет так работать. Мне нужно будет разделить абстракцию на конкретные персонифицированные проявления и работать отдельно с каждым из них.
Если рассматривать государство как образ, то для меня это будет страшный образ, потому что в условно нормальном функционировании государства заложена идея агрессии по отношению к отдельным её сегментам. Просто потому что для государства важно поддерживать какую-то целостность себя как системы, поддерживать гомеостаз. А каждый отдельный человек этот гомеостаз постоянно нарушает.
Лично мне, просто как человеку, от этого становится страшно. С точки зрения психологических расстановок, принять и поставить государство рядом с собой сложно.


ШЛП: Что для тебя значит писать о власти?

Ольга: Вот это как раз очень психотерапевтичный момент. Писать о власти — это значит работать со своими собственными страхами и проблемами во взаимоотношениях с властью. Но ещё это психотерапевтично и для читателя. Я работаю в государственной структуре, которая насквозь пронизана иерархичными отношениями. Естественно, я с этим сталкиваюсь постоянно. Поэтому — вопрос: бунтовать ли в рамках системы? Мне это кажется довольно бессмысленным. Ты либо работаешь, либо уходишь оттуда.

Но мне очень близка фигура героя книги «Белые одежды» Дудинцева. Там был полковник Свешников, который работал в КГБ и даже дослужился до чина, но при этом передавал записки осужденным врачам. Мне кажется, что, кроме открытых протестов и открытых столкновений, должны быть люди, которые на месте делают какие-то мелочи, подрывающие проявления власти и облегчающие остальным людям взаимодействие с ней. И для меня писать о власти — это значит облегчать взаимодействие с ней. Любой вид искусства за счет проговаривания облегчает восприятие проблем, которые, в том числе, связаны с властью.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda