Десять больших сникерсов

Рассказ Натальи Сабуровой
Десять больших сникерсов, три пачки черного чая, две пачки влажных салфеток (двести штук в каждой), дегтярное мыло, шампунь, ролтон, доширак, биг ланч — лапша и пюре — каждого по пять штук, овсяное печенье, шоколадное печенье, сухари, сушки, колбасный сыр, колбаса докторская и копченая, сыр российский, сыр виола, сыр косичка, Алена не уверена в количестве, Алена вообще ни в чем больше не уверена.

Тележка выглядит празднично. Столько продуктов Алена и Сева последний раз купили на Новый год. Отмечали одни, но Алена все равно захотела все салаты и мясо по-французски. Сева подарил ей новый повербанк и билет на «Иранскую конференцию» в Театр Наций. Алена визжала и прыгала. Она давно любит Вырыпаева, а еще Чулпан Хаматову, и билеты в Театр Наций стоят дороже, чем любая Аленина одежда и даже обувь. Сева накопил. Алена тоже. Она подарила Севе микрофон, чтобы он смог записываться дома. Сева не визжал и не прыгал, он смеялся, долго обнимал Алену и повторял, какой же он фартовый. Она так любит его. Она так верит в него.

Двигаясь от полки к полке, Алена иногда замечает людей. Женщина в фиолетовом пуховике читает состав хлебцев. Женщина в меховой шапке просит консультантку достать из ее тележки только что приехавшее молоко. Мужчина взвешивает бананы. Мужчина взвешивает картофель. Порядок.
Летом Алена и Сева поженятся. Они снимут дом в Подмосковье на несколько дней для семьи и друзей. Это будет выездная регистрация на пляже у лесного озера, а потом все будут играть в волейбол и есть бургеры на гриле. Пока же Алена катит тележку на кассу и ищет самую короткую очередь.

Историю Севиного задержания Алена рассказывает всем. Они пришли утром, довольно рано, перед завтраком и даже вообще-то перед тем, как Алена проснулась. Она услышала голоса в прихожей, потом в соседней комнате все падало, вошел Сева и сказал, что это обыск. Вставай, Алена, где моя сумка, нужно собрать вещи. Они сломали раздвижные двери шкафа, свалили на пол книги, разбили горшок с гиацинтом, и Севы не стало.

Алена и Сева познакомились в университете на элективе по политической социологии. На одной из пар профессорка организовала дебаты на тему «Цензура и искусство — государство защищает или контролирует?». Сева занял позицию защиты, Алена — нападения, то есть контроля. Сева говорил, что государство всегда должно следить за этическим содержанием искусства. Что-то может быть допустимо к открытому показу, а что-то должно маркироваться, например, возрастным знаком, или вообще не попадать к широкой аудитории. Это забота о народе страны, о сохранении его общего блага, его морального облика. Искусство обладает силой, воспитывает дух, говорил Сева и по ходу своей речи почти убедил сам себя, хотя изначально очень расстроился, что ему выпало поддерживать точку зрения, в которую он сам не верит. Он представлял себе беззащитную массу людей, которую оберегает сильное и мудрое государство — как родитель, как взрослый, который знает, что нужно и как правильно. Ему даже на секунду понравилось это ощущение безопасности и надежности, которое он почувствовал, но потом случайно увидел себя в толпе, разозлился и передал слово Алене. Алена смотрела на Севу с жалостью. Правый дискурс государственных телевизионных каналов, который Сева сейчас неосознанно (наверное) транслировал, ни одному человеку в аудитории убедительным не показался. Алена выиграла дебаты и позвала Севу пить кофе.

В столовой после пары они делятся друг с другом текстами, фильмами, музыкой. Алена дает послушать Севе песню из только что вышедшего альбома ее любимой исполнительницы. В девяностые убивали людей, и все бегали абсолютно голые, подпевает Алена, и несколько студенток за соседним столом просят следом включить «Ночной ларек». Сева не знает Монеточку, такой странный голос, но ему нравится, очень нравится, очень нравятся слова. Она — поэт, говорит Сева и спрашивает Алену, слушает ли она Скриптонита. Он достает наушники, включает Алене «Уроборос» и неотрывно смотрит на нее все двадцать восемь минут первой части, пока уборщица не начинает поднимать стулья и не просит их уйти. Через несколько месяцев они снимут вместе квартиру, и Алена узнает, что Сева сам пишет музыку и тексты и записывается на студии у друга, но никому ничего пока не показывает, потому что знает, что может лучше, что будет лучше.

На кассе Алена наблюдает за мальчиком-стажером. Он понимающе улыбается, пробивая лапшу. Он растерян цепочкой из мыла и салфеток. В конце очереди его ругают за медлительность и невнимательность — он случайно пробивает больше чая, чем есть, и зовет администратора. Обыкновенность этой ситуации и предсказуемые реакции всех в ней участвующих наконец выводят Алену из эмоционального ступора. Наконец она начинает плакать. Наконец ей понятно хотя бы что-то.

С Севой поначалу было спокойно. Он на Алену не кричал, не оскорблял ее, слушал внимательно, а про то, что волновало его самого, говорил редко. Они поссорились один раз всего. И Алена тогда плакала. Глупо. Начиналось их второе лето вместе, и план был такой: на машине из Москвы до Адлера, а оттуда в Абхазию. У Алены теперь тоже есть права. Сессия закрыта. Хочется купаться. Хочется быть с Севой вдвоем, двадцать четыре на семь, три недели как минимум. Хочется не читать, не писать и не думать. Алёна, мы не сможем поехать.

 — Их не допустили просто так, понимаешь? Потому что могут. Потому что думают, что мы и на этот раз согласимся, проглотим. Они говорят, что меня нет! Что моя подпись — не моя, ну как же? И твоя подпись — не твоя! Тебе ок? Тебе нормально, что тебя тоже нет? Мы с тобой, Алена, для них не существуем. Так вот пусть видят! Пусть знают, что нас много. Что мы есть. Что мы не согласны.

Алена разрыдалась.

Она очень хотела в Абхазию, ей обидно, это пройдёт, решил Сева и уехал на ужин к родителям, чтобы, как предложила мама, переждать бурю. Алена из-под одеяла слышала, как Сева закрывает дверь, и представляла, что, когда он вернется, она объяснит ему: дело совсем не в Абхазии. Она согласна с ним и не согласна, конечно же, не согласна с тем же, с чем не согласен он. Но для Севы только что ее тоже не существовало. Он ее тоже не видел. И тоже за нее все решил. Вот об этом хотела поговорить Алена, когда Сева вернется, но как-то не случилось. Он извинился, что был груб. Ему жаль, что поездка отменяется. Он сделает все, чтобы Алёна больше никогда из-за него не плакала.
На акции 27 июля задержали Аленину школьную подругу и трех знакомых парней из университета. Одному их них дали уголовку, и Сева теперь ездил на каждое слушание. Он поселился в суде. Пол-Москвы поселилось в суде.

С этого лета Сева стал пропадать на студии. Ночь, две, три — он мог не возвращаться домой неделю. Сказал, что готовит бомбу. Она взорвется, и все будут о нем говорить.

Загрузив пакеты в багажник каршеринга, Алена садится за руль, включает навигатор и едет в СИЗО. Она продолжает плакать — слезы сами вытекают из глаз, мычание и рычание само произносится ртом. В телеграме Алена находит сообщение с первым треком, который Сева ей скинул. Алене не понравилось: совсем не Скриптонит — и слава богу. Но потом что-то поменялось. Музыка. Интонация голоса. Темы — жестче, смелее. Каждый день — о текстах, о битах, о релизе. Алена ничего не говорила, кроме того что да, очень хорошо, все получится, ты самый талантливый, самый лучший. Но вместе с этим она могла бы сказать  — это правда, ты самый талантливый и самый лучший, и еще я боюсь. Я боюсь, что ты уйдешь. Уже уходишь. Все обязательно получится.

Почему-то когда Севу забирали, он все знал. Он знал, что нужно сразу же позвонить адвокату, и знал его номер. Наизусть. Знал, что можно взять с собой. Знал, что Алена ничего не понимает, и не пытался ничего объяснить. Он успел быстро поцеловать ее в щеку, даже не в губы, сделал улыбающееся сэлфи и выложил в инстаграм с названием альбома в хэштеге.
Только сейчас, в машине, когда к Алене возвращаются нормальные реакции, она начинает злиться. Она злится на разбитый горшок, на сломанные двери, на то, что проснулась в пять утра, на то, что Сева снова решил все за нее. Почему он молчал? Почему не сказал, что ей теперь делать? Что им теперь делать? Ведь этого не должно было быть в их жизни. В его жизни. (В ее жизни?). Это всего лишь музыка. Это забота о народе страны, о сохранении его общего блага, его морального облика…

Алена заполнила заявление, в очереди она шестая, ни с кем не разговаривает, ни на кого не смотрит. Девушка впереди протягивает ей еще одну бумагу. Это такое же заявление — надо два. Она смотрит на Аленины четыре пакета и спрашивает, взвесила ли она их. Можно двадцать килограммов всего. Алена ничего не взвешивала. Алена ничего здесь не знает.

Аленину передачку смотрит молодой парень. Он отдает ей бутылку шампуня и говорит перелить в пакет, у нее есть пакет? Маленький целлофановый девушка сунула ей в карман, когда уходила. Понадобится. Пока Алена переливала шампунь, оказалось, что нужны еще пакеты. Это для продуктов. Сыр, колбаса, все переложить, и вообще, девушка, мини-бара в камерах нет. Он вскрывает все, что привезла Алена. Вытаскивает специи из лапши. Возвращает ей сушки с маком и чай в пакетиках. Алена смеется. Громко смеется. Она не понимает, что не так со специями. Что не так с сушками, чаем. Что не так с шампунем, упаковками колбасы и сыра? И еще Алена не понимает, что не так с Севиной музыкой и почему он здесь. Алена не может остановиться, ее просят выйти. Ее заставляют выйти.

На улице весна. Парни курят без курток. Был дождь, и пахнет землей. Алёна глубоко вдыхает. От резкого воздуха и того, что она не спала уже несколько дней, кружится голова. Алена заходит к Севе в инстаграм и смотрит последний пост. Комментарии и подписчики прибавляются каждый день. Все поддерживают его и друг друга. Все обожают его альбом, все пишут ему письма, все придут на суд.

Все, кроме Алены.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda