интервью

Митя Кокорин: «Писать о власти — это как сеанс психотерапии, где я сижу в обоих креслах»

В рамках онлайн-антологии мы опубликовали рассказ Мити Кокорина «Скафандр». «Скафандр» состоит из двух параллельных историй. Одна из них — про неуверенного в себе мальчика Митеньку, над которым издеваются одноклассники. Вторая — про взрослого художника Диму, который участвует в «перформансах» на Болотной площади, играет понятых и потерпевших и вообще относит свои работы к «суверенному охранизму». Этот текст — наглядный пример поведения при психологической диссоциации, с которой сталкивается человек, переживший травму.

Авторка Школы литературных практик Лера Бабицкая поговорила с Митей Кокориным о волках, власти и окне Овертона.
Режиссер, сценарист, автор игровых и документальных короткометражных работ, музыкальных клипов, участник российских и европейских кинофестивалей.

»
—  В тексте «на Митеньке вырастает Дима». Художник и Митенька — это один и тот же человек?
—  Художник — это то, что выросло. Можно сказать, что поведение Димы — это вариант психологической диссоциации Митеньки вследствие травмы, защитный механизм.
— И вследствие этой травмы подросший Митенька действует с мизогинной позиции. В каждой девушке с серыми глазами он видит Наташу. И расправляясь с ними, он мстит Наташе. Есть ли здесь связь между государственным насилием и насилием над женщинами?
— Да, мне кажется одно — частный случай другого. Сейчас у нас государство выполняет роль «бати». То есть это такой очень маскулинно-мужской посыл, частный случай которого — это нормализация домашнего насилия, а общий — это нормализация избиений на митингах, например. По сути, это всё тот же разговор о патриархате.
По сюжету рассказа дети исполняют «Лирическую» композицию Высоцкого. Её слова звучат объективирующе по отношению к женщине.

«Здесь лапы у елей дрожат навесу,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живёшь в заколдованном тёмном лесу,
Откуда уйти невозможно.

[.]

Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?
Украду, если кража тебе по душе, —
Зря ли я столько сил разбазарил?».
—  В тексте у тебя есть момент, где одноклассники выступают в роли волков, которых Митя пугается. А недавно у тебя вышел клип «Вы находитесь здесь» про Серого Волчка. Есть ли тут какая-то связь?
Нет, тут связи нет. Рассказ я написал где-то два месяца назад, в июне. А «Волчка» — делал весь прошлый год. Это музыкальный клип на песню моей группы. Ну, точнее, я практически собрал группу ради этого клипа. Идея пришла мне во время карантина, когда появилось много свободного времени. Попросил знакомую сшить куклу. Сейчас «Волчок» покатался по фестивалям. И каждый раз, когда я получаю за него всякие штуки [награды], я говорю: «Надеюсь, это первый и последний раз, когда мне приходится собрать группу ради того, чтобы снять клип».
Клип группы «Сутолока» на песню «Вы находитесь здесь».
Волчок в клипе — это аллюзия на русскую народную сказку. Он выходит из леса, чтобы кусать людей за бочок, и немного охеревает от того, что в современном мире люди справляются без него. А волки-одноклассники в рассказе — это отсылка к песне, которую Митя пытается спеть, но не может. Всё чуть-чуть превращается в лес.

В общем, совпадение. Наверное, образ волка стал актуальным, раз так и лезет либо из моего подсознания, либо из ноосферы вообще.
—  В твоем тексте прослеживаются и поэтические ритмы. Нужно ли это для того, чтобы «заколдовать» читателя? Унести его подальше от реальности, в тот самый «заколдованный лес»?
—  В первую очередь, это нужно для себя — для того, чтобы ввести себя в легкий транс, задать ритмику. Когда пишешь, проговариваешь, перечитываешь, редактируешь — если есть ритм, ловишь себя на каком-то драйве. Такая вот встройка шаманского бубна между строк.
—  Но ты скорее делаешь это для себя, а не для читателя?
—  Всё, что я делаю для себя, я делаю для себя.
—  Чем ты вдохновлялся, когда писал этот текст? Может у тебя перед глазами были какие-то конкретные ситуации или образы?
—  Последнее время я вдохновляюсь новостями. Например, в «Скафандре» есть прямая цитата из новости про обыск квартиры Армена Арамяна, редактора DOXA. Когда полицейский нашел у него дома тюнер — гитарную педаль, он подумал, что это какое-то устройство для хранения информации.
Я уже почти жалеть его начал, и тут вижу под тряпками у него там в шкафу приборчик, коробочка такая небольшая с кнопкой посередине. Говорю: «Ну вот же, говнюк, где ты всю информацию хранишь. Через что на связь с темными силами выходишь». Он на меня так смотрит — понимает, что всё, — и говорит что-то там: «Это гитарная педаль, тюнер».

«Скафандр», Митя Кокорин
—  Кстати, «Ужгород-восемь» — это что-то вроде «Брянск-Север»?
— Да.
«Брянск–Север» — кодовая фраза, пароль «для своих» в штатском.
—  Мне кажется интересным, что ты поставил эшника в позицию художника. А как ты сам видишь связь искусства и политики?
— Связать таким образом, как оно тут связалось, мне показалось логичным. Некоторое время назад все говорили про смещение окна Овертона — смещение норм. Мы наблюдаем, что понимание нормы [в России] сместилось. И теперь нам нужно в рамках высших искусств и творчества развить посыл вот этого «ментовского волчарства».
—  Если мы заговорили о нормах, то какую роль в твоём тексте играет «новая этика»?
—  Это ирония. В последнее время государству у нас нужно все возглавить и переназвать. «Бессмертный полк» сделать государственным, тогда как начинался он на основе «негосударственной, неполитической инициативы». Новую этику, думаю, они тоже могут присвоить себе, переиначив её смысл вот так.
—  Реклейминг.
—  Кстати, да.
—  Я читала ещё другие твои тексты. В них тоже прослеживается тема власти. Можешь ли ты сказать, что тема власти — генеральная линия твоего творчества?
—  Пока выходит только эта, да. Я всё жду, пока она, наконец, «выйдет».
—  А ты думаешь, что она может когда-то выйти?
—  Да, я думаю, писать о власти — это как сеанс психотерапии, где я сижу в обоих креслах. Ты в какой-то момент, грубо говоря, всё это проговариваешь. И эта тема как бы закрепляется, контейнируется у себя на полочке и лежит там. Захотел — достал. Не захотел — так и будет лежать. Но пока что так не получается сделать, и приходится нехотя её доставать и выставлять на всеобщее обозрение.

Писать о власти — это способ её из себя вытолкнуть, чтобы уже перестать на эту тему самому с собой или еще с кем-то рассуждать, переваривать всё это.
—  Тебе не страшно писать о власти?
—  Нет. Изначально мне казалось, что они [люди в позиции власти] вообще не понимают этот [художественный] язык. Что бы ты о них ни написал, они все равно не прочтут. Но сейчас они стараются. Исследуют, что о них думают. Используют точечные репрессивные методы. Но пока мне всё равно не страшно.
—  А тексты или какие-то другие художественные методы могут повлиять на то, чтобы исправить окружающую ситуацию?
— Напрямую — вряд ли. Но нужно создавать какой-то удельный обратный вес. Если они тянут рамку окна [Овертона] в одну сторону, то наши тексты — в другую. Такое вот перетягивание каната.
Интервью провела Лера Бабицкая.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda