Наши глаза

Рассказ Лены Ерофеевой
1
Бабушка с мамой орут друг на друга и дерутся. Кто побеждает, запирает проигравшую в комнате. Побеждает обычно мама. Замки на всех дверях, кроме кухни. Бабушка запирает маму, мама запирает бабушку, они крадут друг у друга ключи, прячут, перепрятывают. Лена тоже иногда ищет, прячет, перепрятывает.

Раньше после маминых с бабушкой драк приходили соседи. Потом они узнали, что мама — полицейский, и приходить перестали. Лена заметила, какое особое слово — «полицейский». Всем всегда интересно, кем работает Ленина мама. Лена говорит «полицейский», и все смотрят на Лену внимательней, задумываются.

Сегодня бабушка укусила маму за руку до крови, а мама закрыла бабушку в зале. Бабушка орала весь вечер и мешала делать уроки. Мама пообещала купить Лене наушники.

Спать легли в детской на тощую кровать, от которой у Лены синяки. Спальня с нормальной кроватью — за залом с бабушкой.

 — Спокойной ночи, котенок, — говорит мама и сильно сжимает Лену.

 — Ма, дышать тяжело.

 — Что?

 — Ты больно давишь.

 — Чего ты придумываешь, — говорит мама и перестает обнимать, — спокойной ночи.

 — Мам, бабушка плачет, — зачем-то говорит Лена, хотя знает, что мама будет злиться.

 — Она притворяется.

 — Почему?

 — Потому что хочет выйти и меня отмудохать. Ты же не хочешь, чтоб маме больно было?

 — Не хочу. А зачем?

 — Что зачем?

 — Зачем бабушке тебя отмудохать?

 — Спи давай уже, — начинает злиться мама.

 — Хорошо. Спокойной ночи.

 — Спокойно ночи.

Уснуть не получается. Мама горячо дышит Лене в спину, от этого неприятно щекотно. Лена смотрит в потолок на салатовые звездочки. Мама говорит, чтоб уснуть, их нужно сосчитать. Лена ненавидит считать и всю математику. Она просто смотрит на звездочки, пока они не начинают дергаться, мигать. Сегодня звездочки не двигаются совсем. Лена думает, что они мертвые, но все равно смотрит в потолок. Потому что если не смотреть в потолок, будешь смотреть на кладовку.

Кладовка — страшное место. Когда на нее смотришь (одна из дверей всегда приоткрыта), в голову заходят истории про мертвых старушек, которые жили раньше в этой квартире, про зеркала и сам собой выключающийся, мигающий свет. Из-за кладовки Лена не любит свою комнату. «В кладовке живут черти», — вдруг решает Ленина бессонная голова. Лена злится на нее, а она дальше думает о чертях из кладовки.

 — Ма, ты спишь?

Мама молчит, не шевелится даже. Она быстро усыпает, потому что сильно на работе устает. Лена ясно представляет морду чертенка: желтые бешеные глаза, влажное рыло и слюна на черных губах.

 — Ма, ты спишь? Ма-а-а. Ладно. Да блин.

Лена бежит к бабушке.

 — Бааа, ты спишь?

 — Нет, — совсем близко. Бабушка сидит под дверью.

 — Бааа, мне страшно.

 — Мне тоже.

 — Ба, ты зачем маму укусила?

 — Леночка, я есть хочу.

 — Угу.

 — Ты мне поможешь?

 — Что?

 — Я очень есть хочу. Можешь меня выпустить.

 — Как?

 — Возьми у мамы ключик и отопри дверь.

 — Она наругается.

 — Она не узнает.

 — Ну, ба.

Лена не знает, кто первый начал драться, кто виноват. Знает, что лучше не лезть во взрослые дела.

 — Тебе бабушку не жалко совсем? — спрашивает бабушка.

 — Жалко.

 — Тогда помоги бабушке.

 — Хорошо, ладно, сейчас.

Честно, Лена не понимает, кого ей больше жалко — маму или бабушку. Понимает только, что бабушка голодная и можно ей помочь.

Коридор широченный. Цветочных обоев в темноте не видно. Стены как из камня. Лена обнимает себя и идет по шершавому ковру к комнате с кладовкой. Распущенные волосы лезут в глаза, в рот, Лена поправляет их плечом. Останавливается у двери, слушает. Никакого цоканья, только мамино сопение (рычание?). Лена толкает холодную дверь ногой.
Мамино тело спит и дышит. Мама сегодня ключ не прятала, повесила на шею, рядом с крестиком. Лена подходит к кровати с мамой, двумя руками передвигает мамины руки с кольцами, стягивающими пальцы. У мамы много колец, она их никогда не снимает. В маминой шее шнурок с крестом и ключом. Через голову его не снять, застежки на нем нет. В стакане с ручками и карандашами — желтые ушки ножниц. Лена засовывает в них пальцы. Ножницы плывут к маминой шее, красиво блестят. Лена садится на край кровати. Внутри мамы булькает что-то. Сбоку кладовка, Лена говорит себе на нее не смотреть, смотреть только на маму. У мамы серая кожа со всякой всячиной: впадинами, бугорками, растениями. Мамино лицо — карта. Лена знает, что такое лицо у девочек не должно быть, такое лицо — некрасивое. Мама и не девочка, мама другое существо. Кто-то незнакомый сказал Лене: вырастешь будешь как мама. Лена боится вырастать. Ножницы останавливаются у маминого горла. Пальцем свободной руки Лена залезает под шнурок, оттягивает его, ножницы раскрываются, одна ножка заходит за шнурок. Лена сводит кольца ножниц. Никакого звука не происходит, шнурок сползает с маминой шеи. Лена хватает ключ вместе с веревкой и крестиком, выбегает из комнаты.

Бабушка обнимает Лену, гладит по спине. У Лены в руках ножницы. «Спасибо, спасибо», «спасибо, солнышко», «ты меня спасла». От бабушки пахнет кремом и еще чем-то химическим.

Бабушка стоит в длинном красном платье. На ее плечах и шее радужные блики от хрустальной люстры. Черные волосы убраны в пучок.

 — Собирайся, пойдем гулять

—Ты же голодная

 — А мы с собой батон возьмем и съедим по дороге.

Бабушка открывает шкаф с шубами, надевает рыжую.

 — Давай, солнышко, собирайся скорей. Только тихо.

Лена натягивает рейтузы, теплые носки, болоневые штаны и флисовую кофту. Бабушка возвращается с кухни с двумя батонами. «Этот тебе. Этот мне». Лена сжимает батон ладонями, корочка липкая, ее хочется облизать. Бабушка достает ключи из шкатулки с булавками, пуговками, бусинками. Открывает пупырчатую шоколадного цвета дверь. Они одновременно переступают порог квартиры.

В подъезде пахнет куревом и дохлой крысой. Крыса лежит на третьей ступени лестницы между входной дверью и первым этажом. Лена наблюдает разложение крысиного тела третью неделю. Идет на уроки, возвращается с уроков, переступая через крысу. Бабушка с Леной переступают через крысу, пару раз толкают задубевшую дверь и вываливаются в ледяную ночь.

Бабушка с Леной молчат и аккуратно дышат. Если много вдохнуть, плотный воздух обожжет горло и станет слишком весело. Бабушка с Леной идут кататься с горы. Жуют серый мякиш батона и замерзают. Лена садится в санки, запрокидывает голову. Черное небо без звезд, без луны. Это хорошо, Лена любит, когда темно и холодно.


2
Утром перевели в общее отделение. Палата люкс (спасибо бате). Тут просторно, четыре кровати, тумбочка под окном и не пахнет ссаниной. Окно высокие, как в фильмах про психушку. Со мной два человечка. Мирная бабуська (она вообще не разговаривает) и красивая девочка. Мне повезло.

Водили обедать. Я, конечно, эту дрисню есть не стала. На меня, конечно, поорали. Говорят, из трубки кормить будем, в строгач переведем. Тупые животные.

Красивую соседку зовут Маша. У нее живописные руки: обе в шрамах от груди до кисти. Постоянно бегаем курить. Курилку открывают три раза в день, после еды. Поэтому курим в основном в толчке, любуясь, как испражняются другие сумасшедшие. Одна баба после того, как поссала, засунул палец в пизду, поковырялась, высунула и облизнула. Класс.

Я читаю в основном. Толстой — мерзкий морализатор. Достоевский — поприятней, но скучный местами. Довлатов идеален. Заканчиваю «Зону». Ржу в голос. Бабулю от нас отселили. Теперь мы с Машкой вдвоем. После отбоя приходит ко мне. Лежим в обнимку, болтаем о русской жизни.

Приходила мать. Плакала. Напоминала, что бабушка переживает, папа переживает, все переживают, что хватит всех мучать. Принесла хлебцы, бананы и шоколадку (она издевается). «Поешь, пожалуйста». Отвечаю: «Сама ешь свой сраный шоколад». Мать снова реветь. Шоколад я все-таки взяла и отдала Маше. У нее огромные живые глаза. Такие редкость, тем более здесь.

Маша странная. Она тусуется с медсестрами, полы им помогает мыть и все такое. Чаи с ними гоняет. Делает это не за конфеты, сигареты. Не понимаю, зачем. Наверно, ей очень скучно. Ее здесь обожают и медсестры, и сумасшедшие. По вечерам Маша устраивает концерты: играет в комнате отдыха на фортепиано, приносит приемник (чего?), ловит какую-нибудь «милицейскую волну», «радиошансон» и танцует. Еще она много смеется. В основном над собой. Сама создает повод для смеха. Она свой главный повод для смеха.

Психолог здесь — уморительная громадная баба. Говорит мне, что диеты — хуйня. Я улыбаюсь и молчу. Показывала мне сегодня свою библиотеку пушкинлермонтов и прочее великое. Говорит, в Москве училась, в театры ходила. Короче, торжество провинциализма. Прописала мне таблетки.

Боюсь принимать таблетки. Кладу их под язык. Выплевываю потом. Маша говорит, в них ничего страшного. Кайфово даже. Бесплатный стафф. Кстати, у Маши была опиоидная, а потом солевая зависимость. «Сутками ебались под мефом». Мне, конечно, это удивительно. Забились вместе чем-нибудь закинуться, как выйдем. Маша всему научит.

Таблы действительно классные. Вокруг туман, все плавное, без углов. Читать, правда, нереально. Строки двоятся, троятся, змеятся. Да и похуй. Мы лежим с Машей целый день. Она шепчет что-то. Дыхание теплое такое. Чуть-чуть касается обветренными губами уха моего. У нее пухлые губы, грудь и зад. Она такая вся мягкая.

От таблеток уже не так мажет. Перед сном Маша сказала, что очень хочет, чтоб я начала «нормально есть», чтоб меня выпустили. «Ты приедешь ко мне в гости. Я на Полярных Зорях живу. Там кинотеатр классный есть, билеты самые дешевые. Пойдем на фильм какой-нибудь заумный, а потом в порт. Будем по набережной гулять, и ты мне расскажешь про смыслы всякие фильма этого, ты же умная».

Лежим вчера после отбоя, и Маша засовывает руку в мои дурацкие трусы с ромашками. Говорит: расслабься. Расслабиться не получилось. Соврала, что боюсь — медсестры застукают. Я не понимаю. Я не понимаю вообще. От меня воняет потом, я жирная, волосы немытые. Я не понимаю.
Телефоны выдают раз в неделю на 20 минут. Звонить, писать некому. Читаю новости. Мать говорит, все меня боятся: бывшие подруги, одноклассники, учителя. Это должно быть грустно. Маша постоянно с кем-то болтает. Я спросила, сколько у нее друзей. Она ответила, что двое: я и «ещё одна девчонка».

 — А с кем ты разговариваешь всегда?

 — С ребятами моими, я тебе про них рассказывала.

Маша поступает на актрису третий год. У нее много театральных знакомых. «Лен, понимаешь, ну это поверхностное общение, просто тусовка. Вот наше общение настоящее».

Моются здесь раз в неделю. Мы с Машей почаще бегаем. Она договорилась с сестрой Наташей (Маше можно все). В ванной нет камер. Сестры за нами не следят, мы ж типо самые нормальные тут. Маша всегда целует первая. Я боюсь. Кажется, у меня изо рта воняет гнилью. Кажется, я жирная. Маша говорит: «ты самая красивая». Я не верю, но позволяю себя целовать, трогать. Маша очень нежная. Сначала она меня моет. Макает мочалку в тазик с теплой водой, выжимает на мою спину, потом на грудь. Она целует мои плечи, шею, кусает мочку уха.

Завтра Машу выписывают. Обещает навещать каждый день. Врет. Приходила мать и спросила: «Лена, ты чувствуешь смерть рядом?» Я не поняла тогда. А сегодня легла спать, вжалась в Машу и поняла.
3
Мой отец заходит в камеру и спрашивает, как так получилось, что он приехал в Москву на пару дней повидаться с дочерью и нашел ее в Пресненском ОВД. Я сижу на скамейке в тени и смотрю на растерянного, жалкого отца. Он садится рядом, его джинсовая ляжка касается моей ляжки.

Отец спрашивает, почему я его не уважаю. Я думаю о том, что год назад, как только переехала в Москву, отказалась от отцовских денег. Он не понял и крикнул: «Свинья неблагодарная. Ты еще никто. Ты моё произведение искусства». Я ответила: «Нет, папа». Я ушла из вуза, устроилась официанткой и отсылала отцовские деньги обратно в Мурманск. Отец орал в трубку: «А ну собрала вещи и приехала в Мурманск».

Отец спрашивает, признаю ли я свою вину. Я думаю о том, как три года назад заболела анорексией и впервые увидела отца жалким. Его поломала моя анорексия сильнее, чем чеченские войны. Он перестал кричать, просить своих жилистых друзей поговорить со мной. Он научился говорить со мной спокойно и ласково. Он говорил: «Без слёз на тебя смотреть нельзя», и я верила, что ночью он плачет.

Отец спрашивает, почему я такая. Глупая? Плохая? Неблагодарная? Я думаю о том, как пять лет назад влюбилась в первый раз и много плакала. Мальчика звали Саша, как и моего отца. Мальчик не был похож на моего отца. Русый, с голубыми глазами, не боящийся своей феминности. Виделись мы редко, в основном переписывались ночью. Отец забрал телефон, чтоб я не отвлекалась от учебы. Я выкрала телефон, тогда отец меня запер дома. С Сашей мы через два месяца расстались.

Отец спрашивает, почему я не думаю о своей семье. Я думаю о том, как десять лет назад отец проверял мой дневник. Почему четыре, а не пять? Почему пять с минусом? Почему пять, а не пять с плюсом?

Мент за решеткой говорит, что нам осталось пять минут. Отец говорит: сейчас. А я пытаюсь вспомнить, почему так боялась, когда отец возвращался с командировок и радовалась, когда он уезжал в командировки. Он меня не бил. Я не помню, чтоб он меня бил.

Отец спрашивает, понимаю ли я, что меня обманывают эти люди, что они провокаторы, проплачены западом. Я думаю о том, что четырнадцать лет назад случился Беслан. Мой отец был там. Считается, он герой. Я так не думаю. Я прочитала книгу Алленовой и посмотрела фильм Дудя.

Отец спрашивает: «Это Андрей тебя втянул?» Андрей мой парень. Нет, говорю. «Да, — говорит отец, — он тебя втянул. А ты знаешь, что он шизик? Я его пробил, ты с шизиком связалась». Он имитировал, от армии косил, говорю, отец мне что-то отвечает. Я не знаю, сколько людей убил отец. Знаю, что мое золотое детство — на деньги от этих убийств.

Мент говорит: «Все». Отец говорит: «Еще немного». Все, время закончилось. Меня ведут в бетонную камеру без окон и решеток. Я поворачиваюсь, чтоб посмотреть в глаза отца. Они все спрашивают и спрашивают и ничего не понимают. Я думаю о том, как восемнадцать лет назад родилась девочка и прогремело четыре взрыва. Отец расстроился, что не мальчик. Он так хотел мальчика. А мама обрадовалась, что девочка.
4
Лена проснулась в пять утра. Бабушки рядом нет, справа спит мать, слева — никого. Желтая морщинистая простыня еще теплая, бабушкин терпкий запах тоже тут. Над головой на тумбочке цыкает пластмассовый будильник. В соседней комнате хрустят стрелки настенных часов. Есть еще третий звук, незнакомый, глухой. То ли скрип, то ли скрежет. Наверно, из дальней комнаты. Лена отворачивается от пустого места, смотрит на мать.

Лене нравится мясистое лицо спящей матери. Днем оно мерзкое, а ночью милое. Ночная мать как ребенок, дышит через рот. Слюна стекает на подушку. Накрыть бы этой подушкой это лицо. Мать хрюкает и поворачивается на бок, стягивая с Лены одеяло. Лена дергает за край. Вернуть свою половину одеяла не получается, мать подмяла его под себя. Белое бабушкино одеяло опасно лежит на полу.

Звук в дальней комнате прекращается. Лена смотрит на дверь, вслушивается в квартиру. Квартира старая и никогда не молчит, обязательно хрустнет, охнет, звякнет. Квартира сильно пахнет: ладаном, испорченными продуктами, одеколоном, хозяйственным мылом, старым телом.

Во рту сухо. Лена решает попить и найти бабушку. Аккуратно садится на кровати. (Маме завтра уже сегодня на работу. Маму будить нельзя.) Лена смотрит на свои коленки с роскошными синяками от матраса. Семь лет назад бабушка поскользнулась, раздробила бедро. Купили дорогущий ортопедический матрас, очень жесткий. Спят на нем до сих пор. Лене синяки нравятся, она их считает и давит.

Лена ставит ноги на пол, выпрямляется, хрустит. Смотрит в стекло серванта на отражение матери. Отражение не шевелится. За пленкой Лениного лица стоят хрустальные стопки, мерцают. Лена представляет, как они будут хрустеть, улыбается. Когда-нибудь, когда-нибудь ребристые вазы, тонкие фарфоровые чашечки с золотой каймой, тарелки с лаковыми пастухами достанутся Лене. Она выйдет с преданным на лоджию, похожую на кладбище, и устроит стеклянный дождь.

Справа от хрустальных стопок стоит фотокарточка молодой матери. В молодой матери есть что-то американское. Массивный череп, крупный рот. Говорят, у Лены мамины глаза. Лена смотрит в стыдливые глаза молодой матери и думает, что молодой матери не существовало. Это ее, Ленина, фотокарточка, Ленина фотокарточка в стиле ретро. Снова что-то глухо скрипит, скрежещет.

Лена заходит в зал. Здесь звук ближе, это скорее скрип, чем скрежет. За дрожащим тюлем заиндевевшая лоджия светится оранжевым. Мороз сочится сквозь деревянные рамы. Они в несколько слоев заштопаны клейкой лентой. Самая холодная комната — Ленина, скрип оттуда. Лена дергает дверь в коридор.

Посреди черного коридора пятно света, разлитое масло. Льется оно из-под двери в Ленину комнату. Лена вытягивает руки вперед, шарит ими в темноте.

 — Ба… — шепчет Лена, — ты тут?

Скрип прекращается, в спальне мать переворачивается на другой бок, скрип продолжается, он совсем рядом. Лена идет к желтому пятну через темноту, руки вытянуты вперед. В желтом пятне Лена останавливается и открывает дверь в свою комнату.

Горит настольная лампа с зеленым колпаком. На табуретке у трюмо сидит бабушка, раскачивается. Лена смотрит на дугообразную спину в белой ночнушке с мелкими цветочками. На Лене такая же. Только цветы на бабушкиной голубые, на Лениной — желтые. Полспины закрывают черные волосы, ни одного седого. В зеркале два отражения. Лена не может понять какое ее. Бабушка поворачивается на табуретке, встает, и два отражения сливаются.

 — Я красивая? — спрашивает бабушка.

На ее впавших щеках осколки глиттера, ресницы слипаются от толстого слоя туши, веки намазаны ярко-розовым, на месте сточившихся губ нарисованы новые, красные и блестящие.

 — Ба, это моя косметика! Зачем ты…

 — Это моя косметика…
По бабушкиному лицу идет рябь, оно вытягивается то горизонтально, то вертикально. Контуры глаз, рта, носа расщепляются. Вместо лица влажное месиво.

 — Я красивая? — спрашивает бабушка.

 — Я красивая? — спрашивает Лена.

 — Ты хочешь есть.

 — Нет.

 — Ты голодная!

 — Нет.

Лена не врет. Неделю назад она перестала чувствовать голод совсем. Теперь ест для вида, восхищается собой, наслаждается странным спокойствием и пустотой.

 — Я не голодная, ба.

 — Нет, ты хочешь борщ.

Старуха хватает Лену за запястье и тащит в коридор. Лена вырывается, падает, сдирает колени о ворс ковра. Старуха отпускает руку, нащупывает Ленины волосы, наматывает их на кулак и дергает вверх.

Лена сидит на кожаном диване, кожа слезает с него кусками. Смотрит на мохнатую фиалку, фиалка пульсирует. Старуха крутит тощей жопой у плиты. Она разбудит мать, та придет и надает дурной бабке хорошенько. «Я говорила не шуметь утром?! Я с кем я разговариваю, со стенкой?!» Старуха звенит черпаком, берет тарелку тонкими, узловатыми пальцами, ставит на клетчатую скатерку.

 — Ну, ба …

 — Кушай Леночка, совсем худая стала.

Лена берет тонкими узловатыми пальцами ложку. Опускает ее в холодную розовую жижу. Среди ошметков картошки и мяса плавают два шарика. Лена присматривается, это не яйца.

 — Ба, что это?

 — Наши глаза.

 — Чьи глаза?

— Наши.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda