Крутить госсчёт

Рассказ Ольги Фатеевой
Из сопроводительного листа №*** подстанции №** Станции Скорой и Неотложной Медицинской Помощи им. А. С. Пучкова известно, что ФИО, дата рождения (17 лет), поступил в стационар 09 марта 2021 года в **часов **минут по вызову, принятому в **:**, с предварительным диагнозом: колото-резаное ранение бедра, взят из морга, обстоятельства происшествия: резал колбасу; АД 110/80 мм рт. ст., сатурация 98%, давящая повязка.

Морг, ранение и колбаса жирно обведены красным и могли бы красоваться на фотографиях в интернете -- как минимум десять перепостов на разных новостных порталах.

Этот документ одновременно существует и нет: не существует в том виде, в котором я привела его здесь, но существует в принципе, с именем, временем и клиническими показателями. Случай, как семнадцатилетний мальчик порезал себе бедро в морге одной из московских больниц, реальный. Больница эта не совсем обычная — ковидный госпиталь Коммунарка, прогремевший на всю страну.

В полиции и в медицине есть понятие земли, поля. Земля может иметь два значения: конкретный район, конкретный ОВД, обслуживающий район, и работа в районе, на земле. В отличие от службы в Главке, в Департаменте, федеральном отделе, научно-исследовательском институте или надзорном органе. Поле продолжается в прямую ассоциацию — пашня. Работники в поле и на земле суть пахари, близко связанные, в идеале, со своими подопечными. Вместо кафедрального профессора со степенью лучше пойти на приём к врачу со стажем, стаж «в поле» предполагает богатый практический опыт, наработанный за годы. Фельдшеры со скорой, с земли, про Коммунарку говорят так: вот, дедушка у нас тяжёлый, его в пятьдесят вторую повезём, лечиться, а бабушка ничего, её в Коммунарку, там условия хорошие.

Кровь лилась из раны, сработали инстинкты — спасти жизнь, наплевав на условности и возможные последствия — посторонний в морге, ещё и несовершеннолетний. Пока скорая ехала, всё же попытались придумать легенду: зашёл к папе на работу, пил чай, резал колбасу. Папа старший санитар.

Полжизни я потратила на то, чтобы не замечать очевидного: смерть для меня всегда связана с матерью, которая, родив, теми же руками забирает жизнь, высасывает силы, впивается клещом и никогда не насытится, никогда её брюхо не лопнет от крови. Вижу, как оно раздувается, багровеет, как будто подсвеченное изнутри фонарём, как будто солнце закатилось в кровавую жижу и рвётся оттуда.

Когда дочь была маленькая, я пришла к расстановкам по методу Берта Хеллингера, пришла как в конец пути, хотя это было только начало, и началось оно со смерти.

Родной Челябинск, полупустая квартира на первом этаже в панельном доме, окна лоджии за решёткой, разувайтесь, обязательно возьмите с собой тёплые носки. Блёклые стены и офисный серо-чёрный ковролин, загнутый в углах. За мной в ряд встают женщины, кладут руки на плечи впереди стоящей. Я держу камень, протягиваю фигуре напротив. Слёзы непрерывной дождевой завесой в глазах, дышать трудно. Я не могу ни отдать камень, ни забрать обратно. Очередь за мной растёт, присоединяются мужчины, наконец ведущая решается остановить поток -- участники почти закончились. Мы стоим и чувствуем бездну. За мной, передо мной, за каждым. Руки соскальзывают с плеч, внутренняя сила нашей змейки, нашего детского паровозика, не помещающегося в одной комнате, раздвигает нас, отрывает друг от друга. И тогда начинает двигаться камень. Я передаю его по цепочке, он тяжелеет от каждых новых рук, возвращается ко мне, снова уходит и возвращается, кружится голова, наконец я сажусь вместе с камнем и не могу отпустить его.

Это вечная тяжесть нашего рода, которую я по праву последней взяла на себя. Ужас из глубин прошлого, чья-то смерть или непроявившаяся жизнь, которая прекратила поток силы от старшей к младшей. Я не могу с живыми, потому что несу мёртвых и сама превращаюсь в них, энергия уходит на то, чтобы зацепиться за землю, не улететь в бездонную могилу, где лежат прошлые жизни. Ногти изломаны, пальцы в крови, сухая трава проскальзывает между и рвётся, с каждым рывком сыпятся камни. Я держусь за смерть, обнимаю её и живу с ней. Только это и спасает. В буквальном смысле. Я врач — судебно-медицинский эксперт, мои пациенты — ваши тела, тёплые, закоченевшие, прогнившие, мумифицированные, разорванные на кусочки, горячие внутри.

В Челябинске нас с Викой никто не встречает, как раньше. Честно говоря, так гораздо спокойнее: мы без багажа, Яндекс-такси, и через полчаса у маминого дома. Машина заезжает ровно в укатанные колеи -- южно-уральский март -- почти садится пузом на подмёрзшие отвалы. На бетонной плите над крыльцом обрубок уличного фонаря, изогнутая стойка высунулась, массивный плафон навис над входящими, обливая жёлтым светом. Я взяла билеты на ночной рейс, мы улетали в спешке. Двор детства безлюден, машина уехала, мама наконец выглядывает в окно.

Между вторым и третьим этажами крутая лестница, пролёт длиннее, ступеньки выше. В нашем доме разная высота потолков на разных этажах — жила партийная элита. Мама сгорбилась в отражении коридорного зеркала, руки на коленях, ждёт. Внутренний щелчок — она начинает раскачиваться, плачет. Вытирает слёзы рукавами, достаёт платок и сморкается, как сморкался дед — шумно, когда твой рот тоже как будто заполняет комок слизи, застревает и требует выкашлять.

 — Я же просила на месяц приехать со мной посидеть, ты отпуск могла бы перенести, раз мать болеет. А вы, как обычно, на четыре дня. Лучше уж сразу помереть одной.

Вика закрывается в маленькой комнате, в квартире детства они смежные, вагончиком.

 — Ну, хороша доченька. И внученька тоже. Что ты в телефон сразу уткнулась.

 — Вадику напишу, что доехали, всё в порядке, мам.

— Так я и буду доживать одна.

На экране моя медитация для общения с родственниками — лучше всего подходят расстрельные списки на сайте «Мемориала», бабушкин отец репрессирован, восстановлен. Сейчас меня занимает Коммунарка — самая большая ковидная больница, ковидный морг, расстрельный полигон. Под мамин обвинительный речитатив я прокручиваю картинку с фамилиями. Шаркова, Аниев, Турский, Амберг. Случайные имена. Расстрелян, реабилитирован. Расстрелян, реабилитирован.

В статистике смертности нет имён. Холера, менингококковая инфекция, ВИЧ, ЗНО органов пищеварения, болезни крови, сахарный диабет, психические расстройства, вызванные злоупотреблением наркотиков, болезни органов кровообращения, пневмонии, материнская смертность, врождённые аномалии. COVID-19. Росстат с прошлого года перестал публиковать статистику по причинам смерти в России, выставляя на обозрение голые абсолютные цифры.

Пильняк. Борис. «Повесть непогашенной луны», мы читали её в лицее на уроках литературы, у нас была расширенная программа. Расстрелян в Коммунарке, реабилитирован.

 — Мама, мама! — Я держу её, крепко обхватив, прижала к себе, перекрестила её же руками на груди.

Вика принесла ампулу, шприц, спиртовые салфетки. Ампула трескается выше красного кружка, которым отмечают место для разламывания, прозрачные капли со стеклом рассыпались по коричневому полированному столу — югославский гарнитур, — кое-где сползлись в кучки. Вика дрожит, порезалась, а я не могу отпустить маму, она брыкается, бьёт ногами, пытается вытащить руки из моих объятий.

Я могла бы работать в морге Коммунарки, я судебно-медицинский эксперт, вскрываю трупы. (Повторяю в каждом тексте, вдруг кто-то читает первый раз. И мой муж тоже эксперт.)

Бак, Борис Аркадьевич (Аронович), расстрелян в особом порядке 16 июня 1938 года, реабилитирован посмертно.

Бак, Соломон Аркадьевич (Аронович), расстрелян в 1940, признан не подлежащим реабилитации.

Заклеили Вике палец пластырем, поменялись местами — она переросла меня и маму, спеленала её собой, обвязала руками, обхватила со спины. Мама устала, не плачет, подвывает, но всё ещё напряжённый комок, скрытый безразмерным подростковым худи.

Мама спит, Вика тоже, я сижу с Викой, накормила её валерьянкой и пустырником.

За 2020 год в России умерло 2 124 479, прописью: два миллиона сто двадцать четыре тысячи четыреста семьдесят девять человек. На 323 802 — триста двадцать три тысячи восемьсот два — человека больше, чем в 2019 году.

В закрытом чате, который ни для кого уже не секрет, врачи делятся историями: «У меня пациент вчера ушёл внезапно, сорок два. Тесты отрицательные, по клинике чистый ковид, но он не верил. Начинал легко, с насморка и субфебрильной температуры, всё рвался на КТ, мы отговаривали, зачем лишний раз туда соваться. Должен был выписываться, стало хуже, не послушал меня, пошёл в поликлинику, слава богу, продлили больничный. Кислород упал, на животе лежать отказывался, кое-как жена запихала в больницу, на маске кислород компенсировался, и вдруг резко, на фоне почти полного здоровья, утром умер. Справка о смерти чистое издевательство и насмешка:

I. a) синдром респираторного расстройства [дистресса] у взрослого J80. X,

б) вирусная пневмония НКДР [не классифицированная в других рубриках] J12. X,

в) COVID-19, вирус не подтверждён лабораторными исследованиями U07.2».

А он так верил в тесты.

Я снова переключаюсь на Коммунарку: траншеи с телами расстрелянных -- ряды каталок с трупами в чёрных мешках. Так обычно хоронят за госсчёт: без имени, неопознанные, или отказные, на кладбище таблички с номерами нескольких тел в одной могиле, невостребованный прах в крематории. У санитаров есть выражение «крутить госсчёт», процедуру проводят регулярно, крутят в буквальном смысле — заворачивают тела, а потом обвязывают бечёвкой крест-накрест, как посылки на почте. Последние объятия.

Ковидных засыпают хлорамином и пакуют в два плотных мешка и закрытый гроб, для вывоза запаивают в цинк. Цинковый гроб -- простой глубокий ящик, обитый снаружи металлическими листами, внутрь обычно кладут длинную тонкую стружку для упаковывания хрупких предметов, волнистую и рифлёную, похожую на соломку, её называют ещё древесные волосы или шерсть. «Вместо нашей армянской бабушки, которая умерла в Москве, мы получили в Ереване узбекского мальчика».
Изучая правила выдачи и захоронения трупов с COVID-19, я наткнулась на несколько документов, принятых в разных городах и субъектах Российской Федерации.

В Республике Дагестан, например, предписано «обеспечить меры по исключению вытекания любых жидкостей из отверстий тела умершего; обернуть тело умершего специально обработанной тканью 5% дезинфицирующего раствора хлорамина или хлорной извести, далее обернуть полиэтиленовой пленкой и повторно завернуть в плотную ткань».

В рекомендациях в Санкт-Петербурге есть такие указания: «может быть выбран один из способов погребения: захоронение или кремация, исключая ритуальные церемонии прощания с умершим. … захоронение умерших в случаях подозрения на инфицирование или при установленном диагнозе COVID-2019 осуществляется в плотно закрытых гробах на специальных участках Нового Колпинского городского кладбища либо кладбища Илики в Петродворцовом районе Санкт-Петербурга с отводом участков земли для погребения размером 2,0◊1,5 м для одиночных захоронений. Расстояние между участками для погребения принимается равным 0,5 м по обеим сторонам. Кремация… в отдельно стоящем кремационном цехе № 2 крематория, без проведения ритуальных церемоний прощания».

Дальше всего пошла Москва: «Тело умершего от инфекции, вызванной новым коронавирусом COVID-19, поместить в пластиковый чёрный пакет, продезинфицировать снаружи, поместить в холодильник для хранения. Осуществлять выдачу тел родственникам по следующей схеме — поместить тело во второй пластиковый чёрный пакет, продезинфицировать снаружи, выдавать в закрытом гробу. Без церемонии прощания».

Знание законов — правда, вместе с красной корочкой эксперта — уже выручало меня, когда я помогала своим друзьям оформлять похороны их родных.

В прошлом году тела COVID+ наводнили специально выделенные морги, вскрывающие врачи, как лечащие, проводили в секционных залах — красных зонах для мёртвых — по несколько часов, не выходя, родные толпились в регистратурах, ожидая справок о смерти.

Мне звонили и писали знакомые и не очень. С одной мольбой — пожалуйста, оденьте, похороните по-человечески, не бросайте голыми. Дайте взглянуть в последний раз, хотя бы взглянуть, не дотрагиваться, не обнимать. Кто-то сам сидел на карантине, перепоручив всё агенту, не имея возможности даже выйти из дома и хотя бы постоять у ограды больницы.

Предписания в отношении новой инфекции одновременно нарушают уже существующие федеральные законы и местные нормативные акты об организации похорон и выдаче тел, и нарушения эти взаимно исключают друг друга.

С одной стороны, тела выдаются обмытыми и одетыми, в гробу или в соответствии с национальными обычаями, причём обмывание, одевание и укладка в гроб проводятся бесплатно, как записано, например, в приказах Московского Департамента или должностных инструкциях санитара морга. При этом безвозмездность перечисленных услуг никак не закреплена в Федеральном законе «О погребении», то есть за пределами столицы все эти простые необходимые действия обязательно оплачиваются.

Получается, что даже в двух пакетах с хлорной известью труп должен быть обмыт и одет — правила захоронения ковидных тел этого не запрещают.

С другой стороны, трупы с подозрением на заражение особо опасными инфекциями должны хоронить в запаянных оцинкованных гробах сразу из морга, не выдавая для прощания, а умерших с COVID-19 разрешили хоронить в землю в обычных гробах — достоверных данных о возможных заражениях от мёртвых тел не получено.

Вся эта неоднозначность и неразбериха с юридическими коллизиями и противоречиями приводит к тому, что похоронные агенты в каждом населённом пункте, в каждом отдельном морге устанавливают свои правила и расценки и для всего находят подходящие статьи в запутанных законах.

— Почему у нас не принимают одежду, мы принесли для бабушки из дома, а нам говорят покупать всё новое в морге. Свидетельство о смерти второй день не выдают, а за прощание мы уже заплатили.

 — Как он там будет один, бедный, лежать в холодных жёстких мешках, одежду даже не взяли.

 — Пожалуйста, очень тебя прошу, найди кого-нибудь, кто оденет маму, я даже подумать не могу, чтобы хоронили голой.

Некоторые ритуальные конторы поторопились и начали продавать гробы с окошком в области головы, естественно, дороже обычных. Где-то всё же пускают одного человека проверить, того ли умершего положили, как одели и подготовили к выдаче. Где-то пускают взрослых, но не пускают детей.

И так далее, и так далее.

От случая к случаю я научилась находить санитаров, которые за дополнительную плату не только оденут, но и забальзамируют и наложат грим, что вроде бы запрещено, а потом покажут вашего родственника, чтобы потребовать ещё денег за сложность заказа — опытный работник всегда объяснит, как спас лицо покойного от синюхи и серо-зелёной гнили, — и качество выполнения.

Обращаюсь к первоисточникам — Рекомендациям по порядку захоронения умерших с подтверждённым заражением новой коронавирусной инфекцией и Руководству Всемирной Организации Здравоохранения. В письме Роспотребнадзора от 20.04.20 сказано: «Трупы людей, умерших от COVID-19, должны быть преимущественно кремированы. При невозможности проведения кремации по религиозным или иным причинам следует в процессе захоронения соблюдать меры предосторожности, применяя дезинфицирующие средства.

Кремация и захоронение трупов людей, умерших от COVID-19, осуществляется в общих крематориях и на общих кладбищах.

Упаковка человеческих останков осуществляется в медицинских организациях в установленном порядке.

Перевозить труп умершего от COVID-19 к месту погребения необходимо в плотно закрытом гробу.

Количество участников похорон должно быть по возможности ограничено».

И никаких мешков, хлорамина и прочего мракобесия.

Временное Руководство ВОЗ от 24.03.20:

«На сегодняшний день нет никаких свидетельств того, что люди заразились от контакта с телами людей, которые умерли от COVID-19…

Достоинство погибших, их культурные и религиозные традиции и их семьи должны уважаться и защищаться повсюду…

Сведите к минимуму передвижения тела и манипуляции с ним. Оберните тело тканью и перенесите его как можно скорее в зону морга; нет необходимости дезинфицировать тело перед переносом в морг; мешки для тела не нужны, хотя они могут использоваться по другим причинам (например, чрезмерная утечка жидкости из трупа). Никакого специального транспортного оборудования или транспортного средства не требуется…

Люди, которые умерли от COVID-19, могут быть похоронены или кремированы…

Семья и друзья могут осмотреть тело после того, как оно было подготовлено к захоронению, в соответствии с обычаями. Они не должны касаться или целовать тело и должны тщательно вымыть руки с мылом и водой после этого…

Если проводится церемония, количество участников должно быть ограничено. Участники должны всегда соблюдать физическую дистанцию, дыхательный этикет и гигиену рук».
Истории про агентов и санитаров, обогатившихся на последнем, на смерти близких, и так гулявшие по форумам, заполонили сеть и СМИ после происшествия в Коммунарке. За одного мальчика, пропоровшего бедро, десять человек оказались в расстрельном списке на увольнение.

Как всё было, рассказал сам отец мальчика, старший санитар морга. К слову, у санитаров есть привычка приобщать своих сыновей с юности к работе. Многие приводят детей в морг, ставят помогать: привезти, увезти, помыть, — потом учат секционным техникам, зашивать, постепенно допускают к элитной работе — бальзамированию и гриму.

В переполненном ковидном морге после праздников скопилось много тел, родные ждали справок, родные хотели похоронить. Трудный подросток, уже освоивший вскрытия и прижившийся в коллективе, чтобы разгрузить завал, начал вскрывать труп на полу, присев на корточки: неточное движение, и нож попал в бедро. Ответчиками за нарушения правил санэпидрежима и техники безопасности назначили всех, это был формальный повод, чтобы устроить ритуальный передел и перераспределить деньги, присвоить себе те способы их зарабатывания, которые нашли санитары и агенты в предлагаемых обстоятельствах. Фотографию с фамилиями и датами, с какого числа писать заявления по собственному желанию, на двух разноцветных магнитах слили в сеть вместе с грязным ритуальным бельём, заставляя гадать, сколько заработали похоронщики в период пандемии, когда выдавали тела одетыми и загримированными, нарушая предписания Роспотребнадзора, за отдельную плату без договоров, счетов и чеков.

 — Не знаю, что они там сделали, но реально омолодили её. Я всё хотела подойти, мне тоже так надо. Как живая и такая красивая.

Утыкаюсь в списки «Мемориала»: расстрелян, реабилитирован посмертно. Чернушкин Михаил, мой прадед, отчество я не помню.
Мама подходит к окну палаты, из корпуса её не выпускают, свидания в клинике неврозов запрещены. Не плачет, молча стоит, глубже запахивает кофту, передали в прошлый раз. Пишет длинные однообразные записки, вкладывает в пустые контейнеры из-под еды -- почти тюремная почта. В её отсутствие я устроила рабочее место на кровати, а Вика заселила диван.

Я в обнимку с Роланом Бартом — перед отъездом, используя служебное положение, распечатала скачанный PDF, 266 страниц, чёрный картридж на исходе, загрузить бумагу. Потом аккуратно проткнула в толстой пачке горячих и закрученных после принтера листов отверстия дыроколом — это старомодное изобретение пользуется спросом у меня на работе — и разместила «Камеру Lucida» в красную папку. Жду, когда дочь заснёт. В проёме выключается свет:

 — Я спать. Спокойной ночи.

 — Спокойной ночи, — открываю Барта.

Раздутая тенью, бесформенная фигура в неизменном худи идёт ко мне.

 — Обними меня.

 — Обниму.

Папка падает, раскрываясь на фотографии седой старухи с объёмной причёской и въедающимися в тебя глазами.

 — Ведьма, — с шутливым ужасом вскрикивает дочь, — и ты ведьма, — прижимается ко мне.

На снимке мать Надара, фотографа.



Спящая дочь тихо дышит, иногда протяжно постанывает. Я одна в доме, где мама была маленькая, где умерли дед и бабушка, где жила я с самого рождения. Старые часы с гравировкой, которые так любила бабушка, нужно заводить каждый час. В окне мерцают два жёлтых размытых огня со стройки, кажется, стрела крана задевает нашу крышу.

Мой камень с расстановок здесь, дома. Грею в руках, дышу на него, обнимаю. Обнимаю всю смерть.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda