интервью

финалистка премии «лицей» екатерина хиновкер: «я ничего не пила два часа перед сменой, чтобы не ссать в памперс»

Интервью с финалисткой премии «Лицей» Екатериной Хиновкер
Сегодня состоялось награждение финалистов премии «Лицей». Одной из финалисток стала наша ex-студентка, Екатерина Хиновкер. Она — поэтесса и медработница. В 2020—2021 годах Екатерина работала в Красноярском Инфекционном госпитале ФГБУЗ ФСНКЦ ФМБА России с людьми, заразившимися коронавирусом. Ее подборка «Ковид», задокументировавшая этот опыт, вошла в шорт-лист молодежной премии «Лицей».

Поговорили с Екатериной о ее идентичности медработницы-поэтессы, автобиографичности текстов, региональной поэзии и литературных премиях.
И я ничего не пила два часа перед сменой, чтобы не ссать в памперс,
Но однажды пришлось надеть, когда неожиданно пришли месячные, и не оказалось прокладок.
Восемь часов я прела в собственной крови,
У меня отекали ноги,
Пару раз в жару я едва не теряла сознанье,
Я поправилась на семь килограмм за полгода,
Потому что помимо работы я только спала и ела.
На остальное у меня не было силы.
У меня два месяца не было никакого секса.
Нам всем нужен был отдых. Насрать на выплаты. Просто отдых.
Но нас не хватало.
Не было нам замены.

Екатерина Хиновкер, «Медсестра»
— Расскажи, как шла работа над подборкой «Ковид»? Насколько я знаю, ты написала ее, обучаясь в Школе литературных практик.
—Изначально я зарекалась не писать о ковиде. Когда пишешь про ковид, попадаешь в ситуацию, где тебе скажут — тебе обязательно скажут — что ты хайпуешь. Я это не люблю. Но я следила за литературной ситуацией вокруг ковида в интернете, и в какой-то момент у меня сорвало крышу.
Глядя на себя в зеркало, я видела, какая я уставшая. Как у меня не сходят отеки с ног, с лица. Какие у меня круги под глазами. Я думала о том, что каждый раз, перед тем, как поехать на работу, я плачу.
И я написала первый текст — «Медсестра». А потом — открылся канал с космосом, ха-ха. Ладно, не с космосом. Просто я разрешила себе это проговорить.

«Медсестру» я написала перед одним из заключительных занятий в Школе литературных практик. На нем мы целый час обсуждали мой текст. Мои однокурсники говорили, что он слишком откровенный, прямой, что нужно больше литературности.

Тогда я решила, что не буду его исправлять. Эта шероховатая — совсем не литературная — история показывает агрессию и злость, которые у меня накопились. Да, его можно было сделать лучше, профессиональнее. Но я решила, что не хочу. В том виде, в котором он есть, текст оказывает максимально раздражающий эффект на слушателей и читателей.
— Да, это действительно так. Но не кажется ли тебе, что, используя интонации вроде «пока вы ныли в Фейсбуке», ты ставишь себя выше читателя?
— Да, это была одна из претензий. Наверное, глупо говорить: «Нет». Я ставлю. И делаю это для того, чтобы придать еще больший эффект раздражения. Я не хочу, чтобы читатель испытывал катарсис от моего текста. Я хочу, чтобы он злился. Злился на меня и на ситуацию. И, может, задумался, испугался. Потому что — черт возьми! — если не использовать эмоции, бесполезно писать подобного рода тексты.
Пока говорили, что от вируса экономике очень плохо,
Многие потеряли работу и не поехали в отпуск,
У меня все было.
Работа, большая зарплата и даже недельный отпуск.

И я разрешаю всем меня искренне ненавидеть.

Мне двадцать два года,
За это время я завернула сорок три трупа.
Дальше я не считала.
Пока в своих квартирах с нетфликсом, Яндекс-пайками и гуманитарной помощью от порнхаба люди пытались выжить,
Я воевала.

Екатерина Хиновкер, «Медсестра»
— Ты заканчиваешь медицинский ВУЗ, работала в ковиднике, и твой отец действительно — врач. То есть твою подборку (по крайней мере, текст «Медсестра») можно назвать автоэтнографией? Скажи, чем ты отличаешься от лирического субъекта твоих текстов?
— В этом тексте есть автобиографические моменты (их достаточно много). Но при этом тот человек, который находится внутри текста, переживает происходящее в одном ключе, а я — в абсолютно другом. Потому что имею право меняться и менять своё отношение к произошедшему.

Наверное, поэтому я уже не испытываю той агрессии, что и мой лирический субъект в «Медсестре». Я немного отдохнула, уволилась и еще не скоро туда вернусь. Я уже смотрю на ситуацию с другой стороны.
Я — это я. Лирический субъект — это лирический субъект. Как только ты помещаешь его в текст, это уже перестает быть тобой.
Если рассматривать этот вопрос с точки зрения какого-то акта, то можно назвать этот текст фиксацией в моменте. Если говорить о том, насколько от меня отделяется этот текст, то, даже если мы берём за основу автобиографию, это все равно буду не я.
— Кстати, твой статус ВК звучит так: «Однажды я перестану сублимировать и писать о себе, но не знаю, когда». Почему для тебя важно заимствовать автобиографические элементы?
Если я буду писать о том, чего не знаю, получится текст про любовь, войну и котиков. Да и о чем я ещё могу писать? Каждый автор пишет в какой-то мере о себе. Даже если мы «меняем пол» или пытаемся отказаться от субъекта — всё равно. Мы опираемся на собственный опыт, и это как бы возведение этого опыта в Абсолют. Новая искренность, ха-ха.
И кого сильнее жалеть — тех, кто сдался
Или
Остался бороться. И сдался.
Или себя — спасителя-сопроводителя пыток.

Екатерина Хиновкер, «Врач»
— А текст «Врач», в котором ты называешь себя «спасителем-сопроводителем пыток», тоже автобиографический?
—  В отличие от других, он не автобиографичен. Это рассуждение написано намного позже, когда я уже смогла умерить свои эмоции.

«Спаситель-сопроводитель пыток» — это не я, это мы. Этот текст — восхищение теми, кто работает с ковидом.

Потому что мы делаем с людьми ужасные, нечеловеческие вещи, чтобы спасти им жизнь. Например, мы надеваем маску для неинвазивной вентиляции легких, и этой маской люди могут дышать неделями. У них образуются жуткие пролежни, которые мы даже не можем нормально обрабатывать, потому что маску нельзя снимать. Мы делаем это только на момент кормления, и люди лежат с воспалённым лицом, маска глубже вырезается в их щеки, переносицу. Но иначе они умрут.
Так что, да, мы действительно спасаем их. Но при этом есть ощущение, что мы какие-то палачи. Мы уговариваем, заставляем просим, чтобы люди ещё немножко потерпели. Потому что, если человек устал, скорее всего, он умрёт.
— У тебя есть в подборке есть текст «Периферия». Когда я прочитала название, то я подумала, что он будет о Красноярске, о сравнении его с Москвой и Санкт-Петербургом. Но он не об этом. О чем он?
— О ещё более далёкой периферии. Есть огромное количество деревень, посёлков и городов — небольших, где есть, например, только маленькие районные больницы, где работает крохотный коллектив. И там все построено совершенно по-другому.

«Периферия» — это вербатим. Для него я не придумала ни одного слова. Я разговаривала с одной из санитарок, которая приехала работать в Красноярск из деревни. И, когда она рассказывала эту историю, я услышала в ней внутренний ритм и начала записывать под диктовку.

Это текст про реальное место, где санитарки таскали зимой трупы через улицу, где одной бабушке чуть не спалили дом из-за того, что она привезла заразу из города, где продавщица до последнего не обращалась за медицинской помощью и в итоге умерла — все это российская провинция. Очень печальная история о гибели деревни.
Вчера вот продавщица умерла. Смену закрыла и умерла. С одышкой ходила долго.
Не лечилась, потому что одна.
И продуктов тысяч на тридцать за месяц на себя «списала».

Катя Хиновкер, «Периферия»
— Ещё к вопросу о периферии. Считаешь ли ты себя кем-то вроде миссионерки? Работаешь в ковиднике, развиваешь региональную поэзию… Я знаю, что ты ведешь поэтические курсы в Красноярске.
— Ну, миссионер — это парень, который жил в благополучной среде, а потом решил, что нужно просвещать плебеев, приехал на эту самую периферию и начал рассказывать о литературе и искусствах.

Я не могу и не хочу быть миссионеркой, потому что я родилась и живу в этой среде. Конечно то, что я делаю, это большая работа, но она не миссионерская. Это работа по созданию собственной среды, которой я же и буду пользоваться. Миссионер уезжает домой. Я остаюсь.
— А какие у тебя сейчас творческие планы?
—  У меня сейчас есть технические планы, не творческие. Они связаны с тем, чтобы укрепить своё положение как поэта. Потому что наша среда довольно закрытая, и у нас развит жесткий гейткипинг. Ты должен доказать свое право занимать какое-то место. Поэтому мне сейчас важно заняться легитимизацией. Я планирую покататься по фестивалям, перезнакомиться со всеми.

Что касается текстов, я их не планирую. У меня есть мечта — написать детский поэтический сборник. Я люблю свои ранние стихи для детей, они были хорошие. Но пока что у меня не было моральных сил, чтобы окунуться в эту детскую тематику и заняться игрой. Для этого нужно определённое благостное душевное состояние. Пока я только мечтаю об этом. Когда я это сделаю — через десять, пятнадцать лет или в следующем году — я не знаю.
Екатерина Хиновкер читает свои тексты (10:55 – 19:48).
— Ну и вопрос о «Лицее». Насколько боязно тебе было отправлять туда свои тексты?
—  На «Лицей» я подалась ради интереса. Мне было весело. Но я не думала, что это возымеет такой эффект, и я попаду в шорт. Если у тебя нет имени — а у меня нет имени в литературном сообществе — то ты вообще можешь не попасть ни в какие списки.
Когда «Лицей» вывесил подборки в открытый доступ, появились комментарии, что они — ужасные, а их авторы — бесталанные. Но меня это не сильно задевает. Люди просто транслируют на авторов свои представления, страхи, комплексы и ощущения. Вот, например, писали: «Псевдопоэтесса возомнила себя экспертом». Да кто вам сказал, что я возомнила себя экспертом? Просто отправила подборку.
Был только один эмоциональный момент, который меня раздосадовал. Оля Скорлупкина тоже написала подборку про больницу, и, как мне показалось, ее тексты гораздо интереснее моих. Первой мыслью было: «Но это же моя тема…». Потому что до какого-то момента я думала, что моя идентичность — медработницы и поэтессы — уникальна. Но тут меня щелкнули по носу и сказали: «Иди работай». Это стало хорошим уроком. Я подумала, что моя идентичность — как, например, идентичность фем-поэток или тех, кто относит себя к новому эпосу. Они ведь тоже не в одного свою тему разрабатывают.

Но вообще у меня очень много вопросов к жюри «Лицея». Я все-таки не могу понять, почему они сделали шорт-лист именно таким.
— Каким — «таким»? И как ты вообще относишься к литературным премиям?
— Сейчас объясню. Что касается молодёжных премий вообще, здесь много вопросов. Основная суть молодёжной премии — искать новые имена. Но, например, довольно известная и прогрессивная премия Аркадия Драгомощенко, на мой взгляд, последние пару лет пролетает по этому параметру. Они позиционируют себя как люди, которые открывают новые литературные практики, новые механики работы с поэзией, но выбирают в лонг и шорт одних и тех же авторов.

В этом плане «Лицей» — молодец, в этом году он взял не так много людей из центральной России и даже двух красноярок. А еще довольно много литературных ноунеймов вроде меня. Но мне не понравилось, что «Лицей» не выложил подборки лонг-листа. Мы не понимаем, из каких текстов подбирался шорт. Было бы интересно посмотреть, с чем мои тексты сравнивались. Потому что, если предварительный отбор был пройден, значит, в них заметили какое-то зерно, и для меня очень важно это зерно найти.

Единственная премия, которая работает, на мой взгляд, — это премия Андрея Белого. Потому что она направлена на то, чтобы награждать «поэта из поэтов». Мэтра, внёсшего свой вклад в литературу, ставшего незыблемое фигурой, которая, возможно, попадёт в школьные учебники. Если кого-то награждают этой премией, то мы понимаем, что перед нами — живой классик.
Но по большей части литературные премии ничего не значат. То, как они работают сейчас, не отражает основной цели существования премиального процесса.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda