интервью

Юля Петропавловская: «Писать о власти значит снимать ощущение безнадежности и лишать тех, кто злоупотребляет ею, монополии на голос»

Рассказ Юли Петропавловской «‎Сашка» — автофикшн, построенный на переплетении воспоминаний о событиях юности, порою теплых, но зачастую болезненных. Выбирая путь творческой работы с травматичными воспоминаниями, авторка не просто отказывается от каноничной формы рассказа и классического нарратива. Вплетая в текст темы сестринства и мизогинии, первой влюбленности и смерти, Юля по-новому смотрит на пережитый опыт. Текст становится местом встречи авторки и с фигурами власти, и с некогда близкой подругой, и со смертью бабушки, и с самой собой. Мы поговорили с Юлей о том, как писался текст, какую роль в нем сыграла феминистская теория, и узнали, когда художественное письмо становится терапевтичным.
Юля Петропавловская, интервью для проекта «Встречи с властью»
Медиаменеджер, кандидат филологических наук, главный редактор издательской программы «‎Есть смысл» фонда «‎Нужна помощь»

»
— В рассказе нет нарратива в классическом понимании, текст больше похож на поток воспоминаний. Почему ты выбрала такую форму?
—  Мне хотелось поработать с тем, как устроены воспоминания, и показать, как сам процесс письма (проговаривания) может быть терапевтичным. В такой форме нет ничего нового, автофикшн как самотерапия сейчас вообще в тренде. Наверное, у меня наложились друг на друга любимый фильм о воспоминаниях детства («Это всего лишь конец света» Долана) и любимый роман о творческой рефлексии как способе уйти от печальной предрешенности («Лишь краткий миг земной мы все прекрасны» Оушена Вуонга).

Я не идентифицирую себя как писательницу, этот текст ни на что не претендует и просто выражает важную для меня идею. Я выудила из памяти самые яркие вспышки, а потом расставила их в порядке от обиды по отношению к Сашке к осознанию ее роли и признанию в любви.
— Дружба с Сашкой, отношения с парнями, потеря бабушки, болезнь — все эти линии сплетаются вместе. Как они связаны и почему неотделимы друг от друга?
— А как можно отделить друг от друга события прошлого? Они же так и сплетаются в единый bitter sweet клубок, где травмы неотделимы от радостей, недолюбленность родителями влияет на отсутствие самодостаточности в первых романтических отношениях, пьяный угар и рискованное поведение с друзьями помогают чуть отойти от внутренней пропасти. Ребенок не может философски осмыслить смерть и несправедливость, ему вроде как положено радоваться жизни, но из-за того, что реальность наступает на пятки, все это приобретает несколько маниакальные черты.
— Почему центральное место заняла линия с Сашкой?
— Потому что ситуация дружбы становится катализатором внутренней (не)зрелости героини. Я постаралась в рассказе немножко восстановить справедливость что ли, отдать должное человеку, с которым уже ничего не исправить. Лика в конце текста — это такое обещание, что теперь героиня (неотделимая от меня) постарается принимать ответственность за собственную травматику. Не будет закрывать тяжелые воспоминания в шкафу, а использует их как помогающий — не только себе — опыт.
—  Ты бы назвала свой рассказ текстом о взрослении?
— Определенно. Тема взросления как обретения искренности и принятия ответственности за собственную жизнь для меня магистральная, я постоянно об этом думаю.
— Мир твоего рассказа — это мир женщин, женской дружбы и взаимопомощи. Какую роль для тебя играет женское сообщество?
— Этого текста не было бы, если бы не мое знакомство с феминистской теорией. Женская поддержка — это то, что во многом помогало мне самой взрослеть и уходить от ощущения себя как жертвы обстоятельств к осознанию своей силы. Поэтому в рассказе девичья дружба немного противопоставлена отношениям с противоположным полом. Не оттого, что мужчины такие плохие, просто в ситуации сломленности и ненависти к себе героиня интуитивно выбирает нежизнеспособные романтические схемы. Здорово, если тема сестринства считывается.
— Порою твой текст становится телесным. Тело — частый прием женского письма. Оксана Васякина говорит, что пишет телом. Как связано твое тело и письмо?
— Я сама этот текст так не вижу. У меня большие проблемы с принятием собственного тела (это не про красоту, а про смертность) — я еще в самом начале пути. Возможно, видна какая-то моя первая попытка признать, что тело существует. Но мне еще далеко до Оксаны. Может, когда-нибудь я смогу слиться со своим телом и это поможет мне писать?
— В тексте есть и насильственное женское взаимодействие. Это гинекологини, которые неправильно ставят диагноз и унижают героиню. Их образ в каком-то смысле стал архетипом — скорее в жизни, чем в литературе. Что за ним стоит?
—  Вот мне кажется, что в литературе таких образов немного. По крайней мере, я мало встречала героинь, похожих по уровню бытовой жестокости на тех женщин, которые попадались мне в реальной жизни.

То, какие эти женщины, вроде бы вполне объясняется социально-историческим контекстом. Ну то есть, надеюсь, никто не думает, что это они сами по себе такие злые уродились. Если женщин тысячу лет убеждали в том, что они достойны только унижения и объективации, не должны иметь собственного мнения и потенциала к развитию, то понятно, почему они (мы) и друг к другу так относятся.

И если среди врачей есть много прекрасных специалисток, достигших успеха, то представьте, как обидно жить и работать нянечкам в больнице в полной безысходности за 10 тысяч рублей. Конечно, там будет очень много злобы по отношению ко всем вообще.
— Власть в рассказе — это гинекологини? Или кто-то или что-то еще?
—  Во-первых, да, это те медицинские работники, которые используют слабое положение пациентов для самоутверждения. В женской гинекологии, по-моему, царит полная безнаказанность, причем чем ниже положение работницы, тем страшнее столкновение. Унизить женщину именно в момент, когда она не управляет своей женской физиологией, вывернута наизнанку, — для некоторых особое изощренное удовольствие. А поскольку само ощущение беспомощности на гинекологическом кресле часто огромный триггер (мы немеем перед опасностью сексуализированного насилия), то отстоять собственное достоинство в такой ситуации — это прямо подвиг.

Но медицинский сеттинг тут стал еще способом показать, как используют власть те, кто пришел не помогать людям, а самоутверждаться и тешить свое эго («дорвался»). Люди неинтеллигентные, не привыкшие к рефлексии, не имеющие критического мышления, придя к власти, пускаются во все тяжкие и творят беспредел, унижают и вредят. Такие персонажи меня злят больше всего на свете, хотелось их высветить.
— А что для тебя значит власть и письмо о ней?
—  Власть — амбивалентная штука, которая может обернуться как добром, так и абсолютным злом. В нашей стране, как мне видится, чаще все идет по второму сценарию, поскольку выбор людей на ответственные должности происходит по ложным критериям. Отбираются не те, кто хочет и может решить конкретные проблемы (и власть воспринимает как полномочие для выстраивания менеджмента), а те, для кого власть — самоцель, предел развития. Она, а не осмысленная деятельность, помогает им чувствовать себя лучше.

Ну, а писать об этом — значит делать проблему видимой, вовлекать других людей в ее обсуждение. Снимать ощущение безнадежности и лишать тех, кто злоупотребляет властью, монополии на голос.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda