интервью

Евгения Некрасова: «Русские авторы и авторки будут еще много писать про власть, пока не изживут проблемы с ней в реальности»

В антологии «‎Встречи с властью» вышел новый текст. Рассказ о сложных отношениях между властными структурами и людьми, чья внешность отличается от конвенциональных представлений о том, как должны выглядеть русские, написала Евгения Некрасова. Почти в один день с выходом текста на Bookmate появилась первая часть ее проекта «‎Кожа»‎, который тематически переплетается с рассказом для «‎Встреч с властью». Мы поговорили с Женей о проектах, о связи между крепостными крестьянками и темнокожими рабынями и о праве писать о чужом опыте.
Евгения Некрасова, интервью для проекта «Встречи с властью»
Писательница и сценаристка, авторка романа «Калечина-малечина», сборника рассказов и повестей «Сестромам. О тех, кто будет маяться» и проекта «Кожа». Кураторка Школы литературных практик и проекта «Встречи с властью»

»
— Как ты работала над рассказом для антологии?
—  У рассказа есть реальная основа. Моя мама в 90-е часто приезжала в Москву по работе, и милиция периодически ее останавливала, просила показать паспорт. Она наполовину мордовка, среди этого народа встречаются люди с темными волосами и глазами. Такие встречи с властью для моей мамы были частью ее повседневности в 90-е. Я переосмыслила эту историю, представила, что могло бы случиться, если моя мама и я, ребенок со светлыми волосами, оказались вот в такой ситуации. Потом в тексте появился второй ребенок, добавились характеристики эпохи конца 90-х и начала нулевых. Но мне кажется, такие истории могут происходить и сегодня.
— Зачем тексту и его героям нужна магия?
—  У меня нет особой веры в работу справедливости. И, как обычно, магическое мышление нас всех выручает. Магический реализм вообще характерен для культур, в которых должным образом не работает государственный аппарат, население живет неблагополучно, вокруг много насилия. Мне приходит на ум, например, Латинская Америка. Магический реализм характерен и для постколониальной литературы, в частности, для литературы черных авторов и авторок. Но это работает и в России. Я сейчас читаю книгу «‎Экономика отчаяния»‎ про магию на Руси, в которую верили не только бедные крестьяне, но и представители знатных сословий. И те, и другие испытывали страх, не видели логику в происходящем, а магия и заговоры оставались тем единственным, на что можно было надеяться.
— Рассказ тематически переплетается с твоим проектом «‎Кожа»‎‎, который недавно запустился. Расскажешь о нем?
— Bookmate предложил мне написать литературный сериал, и я на выбор показала несколько концепций. Они выбрали «‎Кожу». Я начала готовиться к проекту, делать ресерч и узнала совершенно удивительные вещи. В 1842 году Николай I выпустил указ о наказании за участие в работорговле, который сопровождался распоряжением: любой темнокожий раб, который ступит на землю Российской Империи, будет свободен. С одной стороны, это круто — демократические ценности и свобода, с другой — совершенно лицемерно, учитывая, что у тебя в стране крепостное право. Мне показалось интересным, что люди, которые были не свободны в Америке, вдруг стали свободными в России. Хотя у нас, конечно, никто не был свободен — начиная с крестьян и заканчивая царской свитой, которая зависела от воли государя и небольшой группы чиновников. Бесплатный труд, на котором держались экономики России и Америки — общее и рабства, и крепостного права. Они, кстати, были отменены почти одновременно, с разницей в 4 года. Поэтому я решила написать не только про крепостное право, но и про опыт черного населения Америки. Я намеренно писала о женщинах. Их истории — самые нерассказанные и ненаписанные.
— На какие тексты ты опиралась, когда работала над «‎Кожей»‎?
— Я много читала тексты черных авторок. По разным причинам проза черных авторок гораздо ближе нам, чем произведения, написанные на русском языке в XIX и даже в XX веке в России. В произведениях черных женщин есть много того, что нам откликается — и общий опыт жизни в патриархальной системе и неблагополучных условиях, опять же магическое мышление, которое все еще нам свойственно.

Тексты о русских крестьянах мне тоже попадались, но их было меньше. Например, Американская библиотека конгресса выложила записи воспоминаний бывших темнокожих рабов. В 20-е и 30-е годы прошлого века журналисты брали интервью у черных людей, которые были рабами в детстве и юности. Примеры таких проектов в России мне не известны. Те воспоминания, которые я видела, были написаны зажиточными крестьянами или даже их владельцами — дворянами. Но все же мне удалось прочесть записки крепостной, которая стала прототипом Домны, героини «‎Кожи»‎. Она была домашней крепостной, то есть не обрабатывала землю, а прислуживала хозяевам. Не только ее тело, труд, но мысли и эмоции принадлежали дворянам, потому что ее повседневность разворачивалась вокруг желаний хозяев.

Мне «‎Кожа» открыла неизведанную с точки зрения русскоязычной литературы территорию. Удивительно, что мне понадобился опыт темнокожих женщин, чтобы начать в XXI веке писать о крепостных крестьянках. Я не знаю, хорошо ли у меня получается, но это тот путь и та авторская стратегия, которую я выбрала.
— А как ты решаешь для себя вопрос репрезентации? Можем ли мы говорить за других людей?
—  Я много думала об апроприации, о том, могу ли писать об опыте других людей. Это все есть в аннотации к «‎Коже»‎. Я чувствую эту общность между крепостными крестьянками и черными рабынями, которую даже не до конца могу осмыслить, но вижу ее признаки в литературе и фольклоре. Общий опыт угнетенных предков и современный опыт объективации помог мне в работе над текстом

У Тони Моррисон есть рассказ Recitatif (мы недавно переводили его на занятии у Марии Бикбулатовой — у нее в рамках школы невероятная лаборатория по переводу прозы черных авторок) о двух девочках, которые оказались в детском доме. У одной из них черная кожа, у другой — белая. Они познакомились, быстро подружились, выросли и периодически сталкивались в разные периоды своей жизни. Но даже в конце рассказа читатель не понимает, кто из них кто. Мне это безумно понравилось: история пригодилась в работе, хотя я узнала о ней уже после начала проекта. Тони Моррисон использует похожий прием, ее текст — это история про объединение, про общий травматичный опыт, который сближает двух героинь. В Recitatif это опыт жизни в детском доме, в «‎Коже»‎ — опыт рабства.
Кто-то может сказать, что я не могу писать про этот опыт, и будет прав. Но есть некоторые вещи, которые я внутри себя чувствую и не всегда могу сформулировать, но благодаря которым я могу хотя бы начать говорить об этом.
—  В основе «‎Кожи»‎ — интерес к общности травмы рабства, проблемам расизма и национального абьюза. Ты сама сталкивалась с последним?
—  Я думаю, что русские люди подвергаются определенной объективации: нас карикатурно изображают в европейских и американских фильмах — мафиози, проститутки, водка и балалайка. Когда я жила в Англии, то периодически слышала комментарии в стиле: «‎о, а я знал русских проституток» или «‎наверное, тебе принадлежит вся нефть на свете». И я даже сначала не понимала, к чему люди это все говорят. Я не знала, что есть такие стереотипы, и только потом разобралась. Оказалось, что есть пропагандистский поток информации, стереотипизурующий людей разных стран. И у нас, и на западе. Я не хочу сказать, что мой опыт был тяжелым, нет, такие вещи происходили редко. Тогда я скорее удивилась, чем расстроилась.

И все же грустно, что о русских людях думают только в контексте политики, хотя есть и другие вещи: классная музыка, кино, театр, литература. Конечно, последнее время ситуация меняется, за рубежом интересуются российской фем-поэзией, ее переводят. И успех Марии Степановой на «Букере», хотя эта история в том числе и про ожидание от России толстого, традиционного, философского романа. Мне кажется, пора начать рассказывать, что мы все в России очень разные, и жизнь, и литература у нас разная.
—  Что для тебя значит писать о власти?
— И «‎Встречи с властью»‎ и «‎Страсти по Конституции»‎ — это продолжение темы, начатой еще авторами русскоязычного литературного канона. Так или иначе, многие тексты классиков — о встречах с властью. И мой любимый Гоголь с его «‎Шинелью»‎, «‎Ревизором»‎ и «‎Мертвыми душами», и «‎Муму»‎ Тургенева, и «‎После бала» Толстого. Да и взаимоотношения крепостных и их хозяев отображены в текстах классиков, хотя и написаны дворянами и разночинцами через призму колониальной оптики, — эти тексты тоже про встречи с властью. Русские авторы и авторки будут еще много писать про власть, пока не изживут проблемы с ней в реальности.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda