Любовь мента

Рассказ Даши Благовой
Света спешила. Она точно знала, что придет вовремя, потому что вышла за полтора часа, но все равно спешила. Света выскользнула из метро и встала перед широкой дорогой, дорогой-каньоном, дорогой-Доном, она была страшной и могущей снести, размазать, растворить Свету. Света решила врезаться поглубже в толпу таких же, как она, и шедших туда же, куда и она, а также тех, кто постарше и шедших непонятно куда. Света представила, что находится в центре корабля, а люди, сжимавшие ее спереди, сзади, слева и справа, это мягкие корабельные борты, так что если дорога-Дон забунтует, понесет, Света окажется в безопасности или по крайней мере пострадает не так сильно. Как только на том берегу моргнул зеленый фонарик-маяк, корабль поплыл вперед вместе со Светой, которая стала подниматься на носок и скатываться на пятку, шаг так, шаг сяк, и получилось, что она как будто бы плыла, покачивалась, и плыла в очень новую, блистательную, триумфаторскую, завоевательскую жизнь.

Света была хорошей, про ее хорошесть говорили все, и мама, и бабушка, и первая учительница. Считалось, что хорошесть Светы — это очень правильно и важно, что девочка должна быть хорошей, и Света была именно такой: хорошей девочкой. Свете самой нравилась ее хорошесть, ей льстило, как улыбалась директриса, когда наклонялась к маленькой Свете, чтобы наградить ее грамотой, как прыгал ее собственный голос в окнах, люстрах и потолке актового зала, когда она читала стихи про войну, как празднично мерцали пятерки в ее дневнике и как прослезилась мама, когда на младшеклассном выпускном, перед тем как Света запрыгнула в среднюю школу, Лариса Ивановна сказала: «Светонька у нас, конечно, будущая медалистка».


К седьмому классу хорошесть стала усложняться: Света уже понимала, что недостаточно иметь золотистые бумажки в рамочках, развешенные по стене ее детской, и даже кубки, расставленные по полочкам. Надо еще нравиться, причем, желательно, всем. И тогда Света с маминой помощью стала модницей, а с папиной — активисткой. Света активничала везде: в школе, во дворе, иногда даже на районном уровне. Она готовила к контрольным отстающих, организовывала дни рождения ровесниц, участвовала в субботниках и составляла плейлисты для дискотек. Учителя, которых теперь было не просто несколько, а даже много, залюбили Свету еще больше, а кроме того, ее залюбили девочки-хорошистки, мальчики-отличники, мальчики-безобразники, которым полагалось влюбляться в хороших девочек, и девочки-спортсменки, которым нужна была подружка, способная со всеми договориться и даже выбить разрешение на прогул. Девочкам-троечницам, курившим за школьной котельной, и мальчикам-металлистам, скучивавшимся после школы в сквере, приходилось считаться со Светой или по крайней мере ее не трогать — слишком уж много у Светы было друзей, подруг и приятелей.


Теперь Света переехала в Москву, сразу после совершеннолетия и выпускного, на котором она не сдала взрослым ни одного выпивавшего одноклассника, потому что даже таким одноклассникам надо было нравиться. Света поселилась в студенческом общежитии и сразу же заклеила фотографиями стены вокруг кровати: там были снимки родителей, двоюродных сестер, троюродного брата, подружек-хорошисток, друзей-безобразников, а также изображение со всеми одноклассниками, жарящимися на пришкольном асфальте в день последнего звонка. Фотографию бабушки она поместила на полку, немного закрыв ее книгами, потому что бабушка была слишком огородная, захалаченная и непарадная. Света также взяла из дома золотую медаль, которую получила из рук все той же, правда, сильнее сгорбившейся, директрисы, и поставила ее на полку рядом с книгами, бочком, ненавязчиво, но нацелив в окно, чтобы утреннее солнце попадало прямо в нее, чтобы медаль сверкала и разбрасывала желтоватых зайчиков, правда, солнца в Москве Света пока не видела. На кровати она расстелила розовый плед, пушистый, как котеночий мех, а по бокам положила две белые подушки, шелковые и с бордовыми рюшами. Ее подселили к двум третьекурсницам, их кровати пока стояли серые и голые, потому что на лето полагалось все убирать, зато Светин уголок цвел-расцветал-сиял. Света надеялась, что и она сама, и ее угол понравятся соседкам, которые совсем скоро вернутся; что они все вместе станут подружками.


Второй день осени в Москве был совсем не южным, да и с чего ему быть южным, думала Света и сама не понимала, почему об этом думала, ведь юг, который она покинула, ее к себе совсем не притягивал, она уже вся была в Москве, готовая ко всему, разработавшая план, подвязавшая подарочной лентой свое обаяние и стобалльность на ЕГЭ. Света отлепилась от корабельной толпы и пошла за такими, как она, потому что не совсем понимала, куда идти, а когда те, за кем она шла, оказались в сквере и стали рассыпаться, Света заблудилась. Выйдя на небольшую площадку перед каким-то корпусом, наверное, факультетом, она позвала студента, специально выбрала парня, сказала, простите, пожалуйста, вы не знаете, где здесь главное здание, я иду слушать речь ректора, но заблудилась. «А голову поднять не пробовала?» — Сказал парень. Света сразу же расстроилась, в ее черепе, под глянцевыми волосами, собрались тучи, пошел мелкий дождик, какой грубиян, подумала Света, не скажу ему «спасибо», к тому же он уже убежал. А потом Света подняла голову, посмотрела над деревьями, над корпусами и даже, наверное, над облаками и увидела золотую иглу, меч науки, столп знаний, то есть шпиль главного здания со звездой в лодочке-подкове. Через тернии к звездам, подумала Света и пошла в сторону шпиля.


Вся лестница была заставлена телами людей, молодыми телами, скорее всего, первокурсными, они замусоривали лестницу и не давали Свете ее разглядеть. Выбросить бы их всех, подумала Света, а потом тут же сказала себе, что нельзя так, Света, забудь, прекрати. Света терлась о таких же, как она сама, потому что не могла не тереться, потому что было тесно и людно, пахло по-разному, в основном потом и духами, но Свете нравилось, все нравилось, ведь она шла к нему, слушать его, университетского повелителя, очень мудрого, достойного, светящегося и справедливого. Света поднялась по лестнице и совсем растерялась, потому что было высоко, мощно, монументально, а потом нашлась прямо между двумя колоннами, буро-шоколадными, хотя скорее молочно-карамельными, в общем, что-то между. Света представила, что эти колонны, подпирающие вход в храм знаний, сложены из ирисок, твердых, как гранит науки, и сладких, как будущий Светин успех. Очень колонно, думала Света, колонисто, ну, нет, таких слов, наверное, нет, лучше сказать колониально, такое слово существует. Света любила вертеть в голове слова и называть ими что-то важное, что она увидела, — так, считала Света, она активировала свой словарный запас.


В холле было еще больше людей, Света с трудом прошла треть помещения, а потом ее остановила человекостена. Простите, пожалуйста, а в каком кабинете, то есть, я хотела сказать, в какой аудитории будет выступать ректор, спросила Света у девушки, потому что с парнем ей сегодня не повезло. «Уже ни в какой, — обернулась девушка. — Она забита с самого утра, для всех остальных повесили мониторы, вот они». Света сразу же расстроилась, ужасно расстроилась, она думала, что будет сидеть во втором или третьем ряду, в позе активно слушающего, крайне заинтересованного, внимательно внимающего, вся прямая и светлая, что ректор ее поэтому заметит и позволит себе улыбнуться или даже подмигнуть, а потом, когда-нибудь, когда Света будет получать красный диплом или, скорее всего, раньше, он узнает ее, и это потом ей как-нибудь поможет. Но Света не могла знать, что будет так много людей, что найдутся те, кто пролезет в аудиторию вперед Светы. Сколько там человек? Наверное, пятьсот? То есть в этом университете уже минимум пятьсот более пробивных студентов? Интересно, есть ли среди них те, кто учатся на Светином факультете? Света надеялась, что нет. Она совсем сникла, стала, как говорила бабушка, «вялой помидоркой», ох уж эта бабушка, даже сейчас лезет в голову.

Два монитора, на которые указала девушка, заморгали и показали лицо ректора, бугристое и старое, но Света про себя сказала, что оно мудрое, умудренное, мудрствованное, к тому же в очень профессорских очках. «С днем первокурсника! Вы — победители!», — сказал ректор, и Света сразу почувствовала себя победителем. Ректор продолжал греметь на весь холл и в Светиной голове. «У вас впереди — невероятное море знаний, которое надо проплыть». Света соглашалась со всем, что он говорил. И правда, еще столько всего, и неизвестно, где будут эти выскочки из аудитории. «Более девяти человек на место в среднем, а на некоторых факультетах — даже более пятнадцати, и вы сделали это, вы смогли». Да, я смогла, больше никто не смог в моей школе, а может, и в других школах района, из города наверняка кто-то есть, но это и неважно, ведь впереди меня ждет невероятное море знаний. «Вы талантливые. Вы лучшие». Это сказал ректор, я так и передам папе, что ректор так сказал. «Вы должны стать выдающимися людьми, и вы это сможете». Смогу. Конечно, смогу!


Когда ректор закончил свою речь и на мониторе высветился ведущий в смокинге, Света решила выйти из здания. Она не хотела слушать кого-то еще, она боялась расплескать то, что в нее влил ректор, хотела донести это до общежития, лечь в кровать и, может быть, немного подремать, чтобы слова ректора залились бетоном в ее голове, ведь сон лучше всего закрепляет важное, это основа качественной жизни, а еще чтобы отдохнуть, потому что без маминого надзора Света пока не умела жить в расписании, так что она просидела в интернете до пяти утра. Ну, ничего, я совсем немножко посплю, потом проснусь и даже успею что-нибудь прочитать перед первым днем в университете, это такой важный день, может быть, даже важнее сегодняшнего!


Света повернулась спиной к колонистой лестнице и пошла прямо, никуда не сворачивая, пусть даже получится немного в обход, зато она посмотрит на главное здание полностью, а не сбоку, как смотрела до этого. Через двести или больше шагов, в центре главной кампусной площади, Света остановилась, закрыла глаза, развернулась и открыла глаза. Многобашенное, острое, многооконное, мелкодырчатое, великое, величественное, величайшее, великолепное. Света достала из внутреннего кармана плаща пока еще скрипящий при раскрытии студенческий и вытянула его вперед изображением к себе, а другой рукой вытащила телефон, тоже новенький, с еще не снятой заводской пленкой. Изображение на студенческом повторяло то, что видела перед собой Света, и Света это сфотографировала. Она тут же открыла инстаграм и запостила снимок, фильтров добавила совсем чуть-чуть, много фильтров уже не модно, под постом она написала: «С началом новой жизни, дорогие студенты! Впереди — море знаний и невероятные возможности!». Света поймала лайк от мамы, потом от одноклассницы, потом от двоюродной сестры, лайкнула сама, положила телефон в карман плаща, снова развернулась и пошла к дороге-Дону, а через нее — к трамвайной остановке, потому что нужно было попробовать доехать на трамвае и замерить, как быстрее, к тому же эскалаторы в метро пока пугали Свету, а про трамвай ей уже сказали, что нужен двадцать шестой и свое общежитие она точно не пропустит.

В Светином городе, конечно, были трамваи, и она ими регулярно пользовалась, но московский трамвай оказался слишком быстрым, шатким, резким, он несся по дорожным загогулинам, не притормаживая. Света выставила левую ногу в бок, а правую присогнула, совсем незаметно, чуть-чуть, а потом представила, что она серфит, и хотя Света никогда не серфила, ей казалось, что как-то так же чувствуют себя люди на досках в океане. В то же время Света держалась обеими руками за вертикальный поручень, потому что боялась упасть или ткнуться носом во что-нибудь или кого-нибудь. Когда место рядом со Светой освободилось, она села у окна и стала смотреть на то, как снаружи бежала ее новая жизнь, теперь ее, Светин, город, Москва. Света думала, что всего через несколько лет она будет ехать по этим улицам в собственном автомобиле, скорее всего, красном, потому что купит его — конечно же, сама — в знак того, что она, Света, молодец, заработала красный диплом, устроилась на телевидение еще на втором курсе, сначала помощницей или кем-то, кто делает разную незаметную работу, о, точно, она будет писать тексты для утреннего шоу, как, кажется, делал Андрей Малахов, а потом ее позовут в эфир, а потом, а потом.


Света решила снять несколько сторис в инстаграм, чтобы у тех, кто будет смотреть их, по экрану проскользила большая, впечатляющая, монументальная, московская Москва. Она сунула руку в карман, общупала его, залезла в другой карман, тоже общупала, затем встала и начала хлопать себя по юбочным карманам, кофточным карманам, снова села, раскрыла лакированную сумочку, общупала все в ней. Света не нашла телефон нигде, совсем нигде, и как только поняла, что телефона у нее больше нет, она увидела перед глазами темные кляксы, услышала, как бегает в затылке кровь, как в животе что-то выворачивается наизнанку и сжимается. Света выдохнула и заплакала, громко, мокро, сопливо. К ней подошла девушка и спросила, нужна ли помощь. Света выревела слова про украденный телефон и услышала: «А ты из общаги, да?». Девушка была из того же общежития, что и Света, только постарше, она не стала слишком уж расстраивать Свету, так что сказала: «Можно попробовать пойти в полицию». Света сразу же перестала плакать, улыбнулась, поблагодарила, спросила, где ближайшее отделение, и снова поблагодарила.


Отделение полиции находилось рядом с общежитием, надо было выйти на две остановки раньше, и, как сказала трамвайная девушка, это всего пятнадцать минут пешком вдоль путей от места, где они жили. Вывеска засинела перед Светой, как только она вышла наружу, не нужно было даже переходить дорогу, которая и здесь была широченной, доноподобной. Перед тем как войти в участок, Света сделала пять глубоких вдохов-выдохов, как учила ее литературная преподавательница, когда отправляла читать стихи перед всем городом. Такой метод помогал надеть лицо, вылепить телесную позу, растянуть до нужных размеров улыбку и закрепить на лице глаза так, чтобы они не прыгали и не расползались. По уровню трагичности кража телефона пока ни с чем не могла сравниться, и это подтверждали хэштеги, всплывающие в ее голове, которые почему-то были озвучены маминым голосом: одна! в Москве! обокрали! без телефона! в первую же неделю! ах! ох! такой дорогой! специально покупали! ох! Но Света умела становиться супер-Светой даже в таких трагичных обстоятельствах, поэтому она выпрямилась, затянула лицо вежливостью и шагнула в полицейский участок.


Сначала было окошко с решеткой и пухлым полицейским-булочкой, который что-то долго писал, потом еще писал, потом дал Свете бумажку и сказал ожидать. Извините, пожалуйста, хотела уточнить, а долго ли ожидать, спросила Света. «Вас позовут», — ответил полицейский. Света села на стул в пустом коридоре, где продолжала держать на себе осанку, вежливость и улыбку, а также прятать ужас, тошноту и слезы так, будто на нее кто-то смотрел, хотя никто на нее не смотрел. Потом Свету позвали в кабинет, там было четверо полицейских: один что-то писал, другой все время выходил и заходил обратно, иногда говоря что-то про Свету, а двое занимались Светой. Самый серьезный сотрудник подробно расспрашивал, что произошло. Понимаете, я была в главном здании университета, потому что ректор произносил вступительную речь. «Ректор молодой или старый?», — уточнил полицейский. В возрасте, ответила Света, подождала, пока сотрудник запишет сказанное, и продолжила сообщать факты. Затем я пошла к трамвайной остановке, потому что решила попробовать поехать к общежитию не на метро. «Какая была погода в описываемый вами момент?» — прервал ее серьезный полицейский. Облачно, немного ветрено, без дождя. «Ясно, спасибо, продолжайте», — сказал он и что-то записал. Когда Света стала рассказывать, как села у трамвайного окна и решила сделать несколько сторис, а серьезный полицейский уточнил, на какой платформе сети интернет Света собиралась осуществить данное действие и сколько у нее имеется подписчиков, второй сотрудник, который иногда хихикал (и Света не понимала, почему), расстелил перед ней большую бумажную карту. «Ну, показывайте, где была совершена кража вашего смартфона», — сказал он как-то очень уж весело, настолько весело, что серьезный полицейский, к удовольствию Светы, сделал ему замечание. «Товарищ лейтенант, не препятствуйте опросу потерпевшей», — сказал он, тогда второй полицейский совсем засмеялся и отошел в угол.


Света еще плохо знала Москву, совсем не знала, но она не могла показать этого полицейским, стражам закона, ведь они могли бы подумать, что Света несерьезно относится к делу. Она помнила про широченную улицу-каньон, помнила станцию метро, поэтому нашла, скорее всего, ту самую улицу, потом стала смотреть в квадратики, обозначающие дома, и пыталась посчитать в уме, сколько домов она протряслась стоя в трамвае. Еще Света вспоминала повороты, примерное количество остановок, которые делал трамвай, и от этих всех мыслей и вспоминаний ей стало жарко, потом холодно, потом снова жарко и, наконец, мокро под мышками, что Света переносила тяжелее всего, потому что подмышечной мокрости надо было стесняться, потому что это было мерзко, некрасиво, грязно. «Светлана, вы что, не можете показать предположительное место предположительной кражи?» — Спросил серьезный полицейский. Могу, могу, пожалуйста, дайте еще минуточку, но кража не предположительная, а настоящая, честное слово… «Пока судом не установлено, не считается», — сказал хихикающий. Света испугалась: неужели будет суд? отразится ли это в ее личном деле? повлияет ли на учебу в университете? карьеру? а вдруг что-нибудь перепутают, и ее занесут в какой-нибудь тайный список как преступницу? Света ткнула примерно в середину широкой улицы и сказала, что это предположительное место кражи. Простите, я хотела сказать, предположительной кражи.

Света этого не знала, но пока над распечатанной картой мокли ее подмышки и она приклеивала руки к туловищу, чтобы этого никто не увидел, за ней все время наблюдал пятый, еще ни разу не замеченный Светой. Он был высокий, в гражданском, тридцатипятилетний. Сначала пятый просто стоял и смотрел, как Света, такая юная и гладкая, круглоглазая и с глянцевыми волосами, изо всех сил улыбается, кивает и угождает, отвечая на тупые, издевательские вопросы других ментов. Потом он перестал просто стоять и смотреть, отлепился от стены, как дряхлая обоина, и сделал тихий шаг вперед. Достал из кармана телефон, сфотографировал Свету, приблизил пальцами ее экранное лицо к своему настоящему, с ямками от давней кожной болезни, улыбнулся и сделал еще один снимок Светы. Второй получился совсем хороший: на нем Света была хмурой и трогательной, такой трогательной, что хотелось обнять ее и поцеловать в ухо, но в то же время она стояла, чуть подняв бедро, прикрытое юбкой, затянутое черным просвечивающим капроном. Пятому очень понравилась эта фотография. Он положил телефон обратно в карман.


«Ну, все, хорош», — сказал он, когда эти придурки, менты, его подчиненные, зашли на второй круг и стали выпытывать у девчонки, в какую сторону она смотрела, пока из ее кармана доставали телефон. «Сворачивайте процедуру», — и они, конечно, стали что-то дописывать, складывать карту, говорить ей запротоколированные фразы, которые всегда говорят менты в конце. Скукожились, короче, перед начальством. А девчонка стоит и смотрит на пол, в пол, куда-то вниз. Стесняется, наверное. «Напомните, как вас зовут?» — Он улыбнулся в сторону девчонки, четверо других одновременно посмотрели на него, потому что не ожидали, конечно, такой учтивости, а девчонка посмотрела последней, опять улыбнулась, вежливо-вежливо, совсем как школьница. Света, она отвечает. Он берет документацию, делает вид, что листает, изучает, контролирует, он это хорошо умеет. А сам глядит в дату рождения. Совершеннолетняя, восемнадцать было в апреле. «Ну, что, Светлана, пойдемте? Я вас подвезу, в нашем районе слишком много таджиков, вдруг изнасилуют». Боится, конечно. Идет. Куда ехать? В общежитие. Студентка. Только приехала. Родители, наверное, далеко.

Свете стало страшно, очень страшно, в ее южном городе, вообще-то, довольно большом, не было таджиков, узбеков тоже не было, то есть, может быть, и были, но не так чтобы много, чтобы можно было на них напороться на улице, чтобы они поджидали ее для изнасилования. Как же хорошо, что есть такие полицейские, ему же за это не заплатят, не похвалят, да, наверное, вообще никто не узнает, что он спас сегодня девушку. Его машина была снаружи полицейской, а внутри обычной, как у папы, как у дяди, с вонялкой под зеркалом. Хорошо, хорошо, что он попался. Надо будет позвонить папе и рассказать. Ой, а как же она расскажет папе? Он же расстроится, что Свету обокрали, еще телефон такой дорогой, покупали перед отъездом. Свете снова захотелось плакать, а потом почти сразу расхотелось, потому что Света быстро придумала план, она вообще быстро придумывала планы. Пока телефон будут искать, она купит кнопочный, дешевенький, симку восстановит завтра, это хорошо, что ее уже здесь оформляли на Светино имя, а если телефон так и не найдут, она устроится на работу, пусть даже подработку, чтобы заработать на новый, будет делать что-нибудь суетливое на телевидении, в Останкино, может быть, встретит Урганта, осмелится, спросит, не нужны ли ему стажеры, и он удивится, какая Света смелая и бойкая, так что скажет со своей ургантовской ухмылочкой, такие нам, конечно, всегда нужны, приходи завтра, посмотрим, что можно придумать, а потом, а потом… «А я Игорь, — сказал добрый-хороший-честный полицейский. — Будем знакомы». Света выдернулась из Останкино, из лифта, в котором поднималась вместе с Ургантом, и оказалась в чужом автомобиле с вонялкой, болтавшейся под зеркалом. И ей вдруг стало тесно, непривычно, неправильно, неправедно, неправдоподобно… «На каком факультете учитесь?» — «Журфак» — «Ого, журфак, журналистка, значит, репортерка. А давай на ты?» — «Конечно, как скажете, я не против» — «Не-не-не, тогда ты ко мне тоже на ты» —«Хорошо».


Ехали недолго, приехали быстро, Света попрощалась, поблагодарила, сказала Игорю большое спасибо, а потом немного осмелела и даже его как бы похвалила, сказала, что он очень честный полицейский, сказала, что очень ему благодарна, сказала, что когда узнают родители, они тоже станут благодарными. Игорь улыбался, кивал, один раз махнул рукой, мол, пустяки, что вы, Светлана, это же моя работа — помогать людям. Света подумала, что это и правда хорошая работа, то есть она всегда знала, но теперь сама поняла, на себе.


Когда Света, наконец, вышла из машины и подошла к двери общежития, она заметила, что на нее смотрит консьержка и парень с факультета на пару курсов старше, смотрят как-то не так, то есть было видно, что до того, как приехала Света, они говорили между собой, а теперь прямо все бросили, чтобы смотреть на Свету. Она зашла внутрь, поздоровалась, но парень с ней не поздоровался, а консьержка вместо этого сказала: «Что, паренька себе завела?». Света возмутилась и объяснила, что это был полицейский, он работает в отделении, он помог ей добраться в безопасности, и вы тоже будьте осторожны, в полиции говорят, что у нас тут много таджиков, то есть лучше ночью одной не ходить. Когда Света сказала про таджиков, парень с ее факультета как-то странно зазвучал, из его горла вытянулось долгое «э», такое, будто он не просто не согласен со Светой, а осуждает ее за то, что она сказала. Вот он меня и подвез, продолжила Света, хорошо, что есть такие люди. «Ну, правильно, встречайся лучше с ментом, — ответил парень. — И к тебе точно не подойдет ни один маньяк из общаги». После этого Света разозлилась, а именно пожелала консьержке и парню с факультета хорошего вечера и быстро пошла к лифтам, так быстро, чтобы они поняли, насколько она сердита, в то же время Света думала над фразой про маньяка и решила, что это все же была шутка, только непонятно, где тут смеяться и над чем.


Первый день учебы оказался не таким великим, важным и наполненным морем знаний, как думала Света, а суматошным, странным, беготливым. Надо было узнать, где висит расписание, потом научиться это расписание понимать, познакомиться с кураторами курса, начальником кафедры, да еще и запомнить имена всех одногруппников, это было энергозатратно, трудозатратно, эмоционально затратно, всякозатратно. Когда Света пришла на свой первый в жизни семинар, который был по специальности, то есть еще и самый важный в учебном смысле, она споткнулась о порог аудитории, потому что ноги будто были не Светиными, а сами по себе. Едва ли не упав, Света посмотрела разом на всех, кто был рядом, и поняла, что никто не заметил ее унизительного спотыкания, все хорошо, все устали так же, как и она, а не спотыкались лишь потому, что были в кроссовках или кедах. Света, конечно, к первому дню нарядилась и надела каблуки, очень красивые туфли, лакированные, из кожи, они так нравились Свете, что она совсем не сомневалась в своей нарядности и даже недоумевала, почему все остальные выглядели обычно.

Когда Света думала о своих лакированных туфлях, она уже сидела на стуле с выдвижной доской, которая доставалась из подлокотника и была вместо парты, так что света прекрасно видела свою обувь и, размышляя о ней, на нее же и смотрела. «Напиши имя, фамилию и как тебя найти в соцсетях, давай быстро, пока преподша не пришла», — сказала Свете ее рыжая одногруппница, бросив ей на колени блокнот с ручкой. Она сразу не понравилась Свете, потому что вела себя как-то резко, дергано, совсем не женственно, ржавое ведро, подумала про себя Света, и тут же молча с собой поругалась, потому что нельзя было так думать о людях, осуждать их, ничуть не узнав. «Ну, долго ждать?» — Рыжая торопила Свету. А тебе зачем, не очень-то вежливо спросила Света, но это только потому, что и к ней не были вежливы. «Потому что я ваша староста, меня зовут Яна, ты чем вообще слушала?». Свете захотелось вскочить, толкнуть рыжую, а еще лучше — выдернуть ее какую-нибудь кудряшку и бросить под ноги, но она тут же внутренне отхлестала себя по щекам, а внешне — улыбнулась, хихикнула, сказала Яне, что ей приятно познакомиться, и записала все свои данные. Когда рыжая отошла, Света снова хотела плакать, она никогда в жизни не хотела плакать так часто, как за несколько дней в Москве. Почему рыжая староста? кто ее назначил? неужели было голосование? интересно, когда? может быть, когда Света заблудилась на первом этаже? или на втором? а самое главное, почему выбрали не Свету? ведь это она всегда была старостой, она должна была получить в конце года какую-нибудь награду за хорошую работу, это она должна была договариваться с преподавателями о пересдачах, защищать одногруппников, помогать им, заниматься с отстающими, это она…


«Наконец-то, не курятник, вижу и петушков, — сказала низкая, круглая, черноволосая женщина и хлопнула дверью. — Меня зовут Марина Александровна, и я буду учить вас всему, но в первую очередь, разумеется, не журналистике». Света вся сжалась, высохла, будто стала травинкой, которую бросили в костер. Она уже слышала кое-что про Марину Александровну, слышала, как в коридоре возле их кафедры второкурсники рассказывали рыжей старосте и ее блондинистой подружке, как Марина Александровна заставляла их брать интервью у бомжей, непременно ночью, а еще описывать в этюде собственные какашки. Света, конечно, ни во что из этого не поверила, поэтому сразу перестала слушать и продолжила читать «Слово о полку Игореве» из программы по древней литературе, а теперь, увидев Марину Александровну, которая не поздоровалась и сразу начала обзываться, поверила.


«Ты чего улыбаешься? Я что-то приятное говорю? Веселое?» — Света вдруг поняла, что Марина Александровна смотрит на нее. Ей стало страшно, страшнее, чем вчера, когда она представляла кучки таджиков за каждым углом каждого дома, поэтому Света ничего не смогла ответить и просто перестала улыбаться. «Главное, что вы должны запомнить: мир, а особенно Россия, это ужасное место. Беспредел, насилие, коррупция — это и есть ваша жизнь». Пока Марина Александровна все это говорила, Света боялась смотреть ей в глаза, а еще боялась улыбаться, боялась шевелиться, боялась согнуться, боялась всего, поэтому смотрела преподавательнице куда-то в рот. Рот говорил: «Моя главная задача — научить вас отличать добро от зла, справедливость от несправедливости. Теперь вы будете слушать только меня, а если ослушаетесь или решите, что все эти факультетские деды и бабки правы, а я нет, вылетите отсюда. Вы будете делать все, что я говорю, и тогда, может быть, вы будете теми, кто построит прекрасную Россию будущего и поменяет в ней все к лучшему». Света смогла оторвать свой взгляд от рта преподавательницы, с трудом, как палец от банки с суперклеем, и потихоньку, зверьково, оглядела своих одногруппников. Все почему-то улыбались, почему-то кивали, а в конце, когда Марина Александровна закончила речь и сказала, что они могут пока «катиться к чертям и затариться вазелином», начали хлопать в ладоши. Света тоже захлопала, старалась даже хлопать громче всех, но все оборвалось, когда преподавательница, не попрощавшись, вышла и громыхнула дверью. «Мощная тетка», — сказал одногруппник. «Она великая», — подтвердила одногруппница. «Ну, что, пошли за вазелином?» — Засмеялась рыжая Яна.


Света не понимала, что она чувствует, совсем не понимала, их главная преподавательница, заведующая кафедрой, напихала в Свету эмоций, которые она не привыкла испытывать во время учебного процесса. Света считала, что он должен быть созидательным и плодотворным, творческим, плодоприносящим. А впихнутыми эмоциями были ужас и смятение. Ужас вырастал скорее перед личностью Марины Александровны, тем, как она выглядела и какие слова использовала. Смятение в Свете вызывал смысл того, что преподавательница в них заталкивала, потому что Света, девочка из провинции, сдавшая ЕГЭ на сто баллов, поступившая на бюджет в лучший-в-стране-вуз, не понимала, что же именно не нравится преподавательнице. Ведь они живут в такое время, где для Светы и таких, как она, открыты все дороги, невероятное количество дверей, распахивающихся навстречу к успеху. Еще двадцать лет назад такого не было, родители рассказывали, что все было плохо, люди друг друга убивали из-за ларьков, ходили в обносках и стояли в очереди за хлебом. Что же сейчас не так, думала Света, что же не устраивает Марину Александровну и чем же могут быть недовольны ее одногруппники, получившие тот же шанс, что и Света?


Света так устала от первого дня в университете, что, спустившись в метро, ощутила себя тонкокостной мышкой, которая попала в рот удаву и проталкивалась по его пищеводу, поэтому, когда Света вылезла из подземной кишки, она сразу выпрямилась, глубоко вздохнула и почувствовала себя свободной от змеиных кислот. Она зашла в торговый центр, купила самый дешевый кнопочный телефон, поулыбалась продавцу, параллельно запаивая в себе усталость с печалью, и зачем-то соврала, что телефон для бабушки. Потом Света восстановила симку, бросила все коробки в пакет и потащила себя в общагу по ровному и безъямочному московскому асфальту.

Света подошла к общаге и сразу же увидела ее, полицейскую машину, в которой был закрыт сотрудник по имени Игорь. Неужели что-то случилось? почему здесь Игорь? может быть, выслеживает таджиков-насильников? может быть, подойти к нему, поздороваться? Игорь согнулся над телефоном, и его экран стелил голубоватый свет по дырчатому игореву лицу. Света почувствовала неприятное, то, что она не знала как назвать, неприязненное, неприкаянное, неприкольное, какое-то чувство, запретившее ей подходить к Игорю. Да и зачем? Она его уже горячо поблагодарила. Можно про Игоря забыть. Так что Света зашла в общагу, поздоровалась с консьержкой, специально ей не улыбнулась и поднялась в лифте на свой этаж.


Дверь в Светину комнату оказалась открытой, и когда Света это поняла, в ее голове стали осыпаться полки со страхами: вдруг что-то украли? вдруг там сидит кто-то опасный? вдруг Игорь приехал как раз из-за взлома ее двери? Света осторожно потянула на себя ручку и услышала девчачьи голоса. Полки со страхами разлетелись по своим местам внутри черепа, Света успокоилась и даже почувствовала радость: неужели сегодня больше не будет стресса? Она нацепила на себя самое приветливое выражение лица, самую открытую и доброжелательную позу, зашла в комнату и сказала: «Привет! Меня зовут Света, я ваша новая соседка!». Обе девочки были худыми и одетыми в огромные черные футболки. Блондинка, совсем без улыбки и без радости сказала: «Ну, привет». Брюнетка добавила: «Со всей твоей родней мы уже познакомились», — и махнула рукой в сторону Светиного угла так, будто хотела его стереть. Они засмеялись, как показалось Свете, издевательски, но это, может быть, конечно, только показалось, поэтому Света ответила: «А вас как зовут?». «Оля», — сказала блондинка. «Катя», — сказала брюнетка. Они одновременно нависли над своими чемоданами, не такими большими, как у Светы, и стали наполнять свои полки. Света заметила, что на их кроватях уже есть покрывала: синее и коричневое.


Свете стало грустно, плохо, некомфортно, неуютно и неприютно, она пошла переодеваться в ванную, чтобы не смущать соседок, и там даже немного поплакала. Когда она вышла из ванной в сиреневых штанах из велюра и такой же олимпийке, то первым делом увидела Олины сиськи. Она комкала тощими руками футболку, и ее маленькие груди подпрыгивали. Оля что-то говорила Кате, Катя кивала. Света бросила взгляд в пол и переместила себя в угол. Она включила тяжелый, толстый ноутбук и сразу открыла личные сообщения во «ВКонтакте». Там жирно мерцало мамино присутствие. Светонька, привет, как дела? Светонька, почему не отвечаешь? Миленькая, мы с папой волнуемся. У тебя столько лайков в инстаграме, ты видела? Света, доча, ответь, пожалуйста, у тебя выключен телефон!!! Света заволновалась и написала, что, мамуля, прости, у меня все хорошо, выключила телефон, потому что в университете не разрешают им пользоваться на парах, соцсети я тоже ограничила, чтобы не отвлекаться от учебы, мамуля, у меня столько всего хорошего произошло, я сейчас расскажу! И Света начала писать большое восторженное письмо, где не было ничего плохого, ничего пугающего, только мудрый ректор, дружелюбные соседки, умнейшая преподавательница и, конечно, невероятное море знаний. Света отправила все сообщения для мамы, пожелала ей спокойной ночи, передала привет всем, кому надо было передать привет, закрыла ноутбук и очень быстро уснула. Утром Света поняла, что так и не вставила новую симку в новый телефон, поэтому сразу же проделала все технические процедуры, включила мобильник и увидела, что ей пришли десятки новых сообщений: все номера неизвестные, контакты не перенеслись, этим придется заняться отдельно, тогда уже вечером, скоро начнутся пары.
Второй день в университете оказался не лучше и не проще: все еще много неизвестного, странного, непонятного, не понятого Светой. Сложная лекция в огромной амфитеатровой аудитории, бормотание профессора-деда, из которого ничего не было понятно, сломанный микрофон в другой аудитории, хвастовство рыжей выскочки-старосты, дорогущий обед в столовой, который Света съела одна, потому что пока ни с кем не подружилась (до сих пор! уже второй день!), а одногруппники как-то скучились, еще снова злая Марина Александровна и ее первое задание: выйти к помойке и описать то, что вы увидите (то есть старшекурсники не врали, она и правда сумасшедшая). Еще Света видела, как после первой пары какие-то студенты расклеивали по факультету плакаты, призывающие «остановить беспредел», «отменить показуху», «не пускать вора в здание» и еще к чему-то призывающие, потом Света видела, как после второй пары эти плакаты срывают охранники и уборщица, как на них орут студенты, а рядом с ними рабочий красит белой краской и так белые лестничные перила. Света не могла бы выделить из этого всего хоть что-то запоминающееся, важное, что-то, что она могла бы рассказать в интервью, когда прославится.

Когда Света зашла в свою комнату, соседки еще не вернулись, так что она переоделась в сиренево-велюровый костюм прямо возле кровати и легла на розово-пушистый плед, чтобы разобраться с эсэмэсками. Она взяла телефон и увидела новое сообщение: «Чего молчишь, красавица?». Открыла ветку сообщений, их там было уже несколько, и долистала до первого: «Это Игорь:)))) сладких снов». Света точно не давала Игорю свой номер телефона — видимо, он вытащил его из материалов дела. Какой настойчивый, подумала Света, наверное, настоящий мужчина, сказала она про себя голосом мамы, жалко только, что староват, добавила она своим голосом. На черно-белый экран выпрыгнуло новое сообщение: «Эй куда пропала! Я же видел что ты зашла спускайся давай:))))». Света подумала, что можно бы и спуститься, он же полицейский, значит, точно не насильник и не бандит, ничего страшного не случится, если они поговорят, а отказывать полицейскому, который к тому же ей помог, было неловко. Света распустила волосы, причесала их так, что они снова легли глянцем, переодеваться не стала, просто накинула плащ, и вышла из общаги. Игорь полулежал на дверце автомобиля и смотрел в телефон, а как только появилась Света, отлепился и шагнул к Свете.

Привет, Светик, почему игнорируешь меня, улыбнулся Игорь.

Я не игнорирую, простите, пожалуйста, ой, то есть прости, Игорь, просто у меня же телефона теперь нет, я новый вот только что купила.

А, понял, ну, мы ищем твой телефон, работа идет, я контролирую процесс, сказал Игорь.

Большое спасибо, я вам, ой, то есть тебе, очень благодарна.

Как дела вообще?

Ничего, все нормально, учусь, задают много.

Ну, тогда не буду тебя отвлекать, рад был повидаться, Светик, до встречи.

Свете не нравилось, что Игорь называет ее Светиком, в этом было что-то цветочно-полевое, неокультуренное, деревенское, бабушкино, халатное. Но, конечно, она никогда бы не сказала об этом Игорю, как и другим немногим людям, которые то и дело называли ее Светиком, потому что это было бы невежливо. Также Света надеялась, что Игорь больше не будет писать ей и приезжать к общаге — видимо, он удостоверился, что с ней все хорошо, и теперь будет спокоен. Света думала, что Игорь, видимо, и правда хороший человек, раз так по-отечески о ней заботится, зная, что она тут совершенно одна. Но видеться с ним больше не хотелось.

На факультете продолжалось что-то странное, шумное, крикливое, чего Света не могла понять до конца. Перед входом в здание встала какая-то девочка, кажется, Света видела ее со своими соседками Олей и Катей, и держала плакат с надписью «Свободу политзаключенным». Ее долго уговаривали уйти, в итоге она поддалась и пошла куда-то за нестарым преподавателем. Внутри факультета все больше белых деталей перекрывали белой же краской, уже трудились трое рабочих, и где-то там же старшекурсники подписывали, как услышала Света, какую-то «петицию для деканата». Свете все это напоминало луковую шелуху, кипящую в кастрюле перед Пасхой, и она совершенно не хотела узнавать, в чем же тут суть.

Перед парой по специальности, которую вела страшная, устрашающая, страхолюдная Марина Александровна, Света села отдохнуть у двери кафедры, а заодно перечитать помоечный этюд, начинавшийся словами: «Сколько тайн хранится в тебе, мусорный контейнер? Сколько жизней оставили в тебе свой след?». Она, конечно, не стала выходить на улицу и искать помойку, чтобы описать ее содержимое, как сказала Марина Александровна, поэтому написала рассуждения о смысле мусора и была очень довольна тем, что получилось. Перечитывая отпечатанный текст, Света заметила, что в ее исподлобье стало темно, кто-то загородил ей свет.

А ты правда встречаешься с ментом?

Это была девочка курсом старше, но с той же кафедры. Света не знала ее имени, но видела ее в кучках таких же злых и воинственных, как Марина Александровна, как ее одногруппники и одногруппницы. За несколько дней учебы Света заметила, что люди с их кафедры выглядели по-другому, как-то дерзко, как будто считали себя умнее других, и почти не общались с теми, кто учился на других кафедрах, хотя весь остальной факультет дружил перекрестно.

Что? Нет!

Света почувствовала себя так, будто ее пихнули в грудь, дыхание запрыгало, изображение в глазах тоже.

А, по-моему, встречаешься.

Это сказала другая девочка с кафедры, с того же курса, что и первая. Она выглядела так же зло и так же темно нависала над Светой. Света налепила на лицо улыбку, выпрямилась, и сразу после воображаемого толчка в грудь решила, что пора все взять в свои руки, пора начинать активно нравиться, она знала, что это не просто так, что это работа, которую ей необходимо делать. Она засмеялась.

Ой, да что вы! Это какие-то глупые сплетни, я вообще ни с кем не встречаюсь! Хотите шоколадку?

Нет.

Не хотим.

Тебя с ним видели.

Дважды.

Да вы что, ответила Света, спрятав в карман шоколадку. Наверное, меня с кем-то перепутали.

Не перепутали.

Девочки, сказала Света очень дружелюбно, очень улыбаясь. А почему вы все время говорите «мент»?

Ты что, совсем ничего не понимаешь?

И что нельзя встречаться с мусорами, тоже не понимаешь?

Кстати, я тебе не девочка, а ты мне — не бабушка.

Старшекурсницы оторвали себя от Светы и ушли, а Света почувствовала, что на их месте осталась рана и в ней, как в тарелке, собирается кровь. Света мысленно наклеила пластырь на эту рану и больше не смогла читать этюд про помойку, потому что все силы уходили на заклеивания раны пластырем.

Потом к кафедре подошли ее одногруппники и одногруппницы, все скучившиеся между собой и игнорирующие Свету, от них воняло сигаретами, и Света была так зла, так расстроена, что позволила себе сморщить нос, хотя этого все равно никто не заметил. На паре Марина Александровна была, как обычно, сердитая, а ребята из Светиной группы, как обычно, восторженные. Света думала о слове «мент» и «мусор», о старшекурсницах, которые как будто угрожали ей, хотя вроде бы и не угрожали, об Игоре, об Урганте и Малахове, о маме и о школьной директрисе, обо всем сразу, поэтому не до конца понимала, что же такое говорит Марина Александровна, но уловила: на факультет приезжает какой-то высокопоставленный чиновник и все этим недовольны, а еще преподавательница уверена, что настоящих студентов не пустят, потому что привезут в автобусах какую-то молодую гвардию. Света вспомнила, что перед тем, как на месте старшекурсниц прорвалась рана, она пообещала себе работать над отношениями с окружающими, установить с ними продуктивный и творческий контакт, а это значило быть активной и всем нравиться. Так что Света очень быстро, крупными стежками, зашила в себе страх перед Мариной Александровной, и, пока нитки не расползлись, подняла руку и, не дожидаясь разрешения, спросила, почему не пустят студентов. Одновременно с этим Света вырисовала в голове красивую и прилежную себя, сидящую в большой аудитории перед внушительным высокопоставленным чиновником, Света пока не видела его лица, зато хорошо представила дорогой костюм, волевую позу и золотящееся на руке часы. Она видела так же ярко и детально, как если бы это показывали по телевизору, что она, Света, задает хлесткий вопрос, правда, непонятно, какой, но блестящий, блистательный, чиновник хвалит ее, говорит: «Прекрасный вопрос, спасибо!», — потом отвечает, долго, вдумчиво, а после встречи к Свете подходит сам декан и благодарит за смелость, а потом…

Я же сказала, ответила Марина Александровна, потому что вместо вас там посадят «Молодую гвардию».

Она посмотрела на Свету, как на дуру, как на безмозглую, безумную, безинтеллектную, смотрела так несколько секунд, очень долго, слишком долго, так, что фантазии Светы распылились и превратились комариную тучу, а потом Марина Александровна хохотнула, по-злому, над ней, над Светой, как над дурой, как над безмозглой, безумной, и вслед за ней рассмеялись одногруппники.

Света хотела бы забыть этот день, вообще его не помнить, а еще лучше — провести по этому дню божественным ластиком, лишь бы только его стереть, лишь бы только вместе со Светой никто не помнил этот день. В Светиной комнате снова никого не было, и она принялась писать письма маме, папе, двоюродной сестре, бывшей однокласснице. Одиночество, с каким Света не сталкивалась ни разу в жизни, как будто уселось позади ноутбучного экрана, и пока Света смотрела в него, одиночества словно не существовало. Но потом пришло сообщение от мамы, одно из десятка сообщений, но именно оно ударило в экран молотком, разбило его изнутри, сделало трещину, и через эту трещину все-таки втекло одиночество. Вот что написала мама: «Доченька, а как дела с ребятами? Уже, наверное, нашла кучу друзей? Расскажешь про них?». Света ответила маме, что обязательно расскажет, но чуть позже, потому что пора выполнять задания. Закрыла ноутбук и снова заплакала, Света плакала долго и тихо, медленно, без всхлипываний, и как только в комнату вошли соседки, Света уничтожила в себе все плаксивое, набросила на лицо жизнерадостность и сказала: «Привет, Катя! Привет, Оля!». Соседки даже ничего не ответили, совсем ничего, Оля только махнула Свете, но так, будто хотела, чтобы Света от нее отвязалась.

Света взяла «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», которое принесла из библиотеки, и притворилась, что читает, хотя на самом деле Света слушала перешептывания соседок, чтобы вклиниться в них со своей дружбой в подходящий момент. И когда Катя скрутила ватман в трубочку, Оля сунула в карман два маркера, Катя сказала, что пора идти, а Оля сказала, что их ждут и будет тусовка, Света, делаясь радостной, спросила: «Ой, девочки, а можно с вами?».

Конечно, нет, ответила Оля и посмотрела на нее так же, как посмотрела еще днем Марина Александровна.

Слушай, прости, сказала Катя помягче, она вообще, кажется, была добрее и глаже. Но ты же понимаешь, что мы не можем тебя взять, даже если захотим?

Почему же, спросила Света просто, уже без радости.

Мы готовим кое-что, о чем тебе знать нельзя, потому что ты нас сдашь, сказала Оля.

Понимаешь, Света, дело не в том, что ты нас сдашь, сказала чуть более добрая Катя, просто мы не можем подставлять ребят, зная о твоей личной жизни.

Света не знала, что ответить, она даже не сразу поняла, что имели в виду соседки, к чему они ее причислили, что они к ней приклеили. А когда Катя с Олей ушли и Света, наконец, догадалась, в чем дело, она зарыдала. Просто зарыдала, не тихо и медленно, не меланхолично и красиво, а так, как рыдает сельская баба после скандала с мужем. Как только рыдания довыплевывались из Светы, она взяла свой маленький кнопочный телефон и позвонила папе, хотя было уже поздновато. Папа любил Свету, гордился Светой и был рад слышать ее голос в любое время. Света рассказала, что происходит непонятное, что все чем-то недовольны, особенно Россией, что она ничего не понимает, что ничего не знает про «Молодую гвардию» и почему ее все презирают. «Доченька, милая, не плачь. Ты у нас самая умная, самая хорошая, не обращай внимания ни на кого и занимайся учебой». Света слушала папу, слушала долго и внимательно, она чувствовала, как внутри нее что-то нагревается, как вокруг нее вырастает что-то мягкое, папа успокаивал Свету, а она отвечала ему, что любит, что скучает. «И вообще, доченька, они просто глупые люди, — сказал папа. — Ты не слушай их, они просто не жили в 90-е и хотят устроить тут Майдан». Попрощавшись с папой, Света была на сто процентов согласна с ним, хотя не вполне понимала, что такое Майдан.

Дальше произошло то, чего Света никак не хотела, чего боялась, к чему начала испытывать отвращение. Ей написал Игорь. И сказал, что ждет внизу. Света смотрела на черно-белый экран как на раздавленного дождевого червя, ее затошнило. Она не стала отвечать Игорю, не стала причесываться и даже не надела плащ поверх велюрового костюма. Она вышла к полицейской машине и встала в пяти метрах от нее. Игорь на всякий случай подождал, подойдет ли к нему Света сама, и когда этого не случилось, сам сделал несколько шагов к ней.

Шоколадки не стал покупать, вдруг фигуру бережешь, сказал Игорь и вытянул вперед руку с пакетом, который растягивали изнутри красивые, крупные груши.

Не надо, спасибо, сказала Света.

Да бери, чего ты, зря я что ли к тебе ехал.

Зря, резанула Света и сама испугалась своей резкости. Не приезжай больше и не пиши, у меня из-за тебя проблемы.

Какие, интересно, проблемы?

Такие. Я учусь на факультете журналистики, и общение с полицейским здесь вызывает проблемы. Всякие.

Ты же понимаешь, Светик, совсем без паузы ответил Игорь, что если твои друзья не перестанут капать тебе на мозги, то проблемы будут у них?

Какие, интересно, проблемы?

Например, двести двадцать восьмая статья. Не знаешь, что это? Поищи в интернете, ты же журналистка. Пока Игорь говорил это, его голос был для Светы как подушка, вдавливающаяся в лицо, ей снова было трудно дышать, но теперь не из-за старшекурсниц, а из-за Игоря. А пока что, вдруг сказал Игорь нежно, сиропно, возьми эти грушки, они же испортятся. Подмигнул, сел в машину и уехал. Света растерялась и нашла себя с грушами в руках, простреливаемая взглядом консьержки и еще какого-то парня, которого она не знала. Следующим утром Света попыталась угостить этими грушами соседок, но они отказались, поэтому Света выбросила их, не раскрывая пакета.

«Ужасные этюды, — сказала Марина Александровна во время следующего семинара. — Некоторые из вас вообще не выходили к помойке, то есть ослушались. На первый раз прощаю, но на следующем занятии устрою разнос всем, кто не выполнил задание как следует». Света сморщилась, скукожилась, как изюмина, и теперь могла смотреть только на свои кроссовки, которыми она заменила туфли на каблуках, потому что в туфлях на каблуках больше никто не ходил. «А теперь поднимайте жопы, мы идем в учебную редакцию», — сказала Марина Александровна и, как всегда резко, вышла из кабинета.

В редакции Свету ждало «практическое занятие по созданию учебной газеты», этим должны были по очереди заниматься все курсы, все кафедры. Марина Александровна быстро, технично, даже без оскорблений и отступлений, которые она любила, рассказала, что надо делать: сегодня необходимо придумать тему номера, темы статей, концептуализировать все это, разобрать темы и разойтись, чтобы к следующему занятию написать эти самые статьи, которые потом сверстают в настоящий газетный номер и напечатают. Когда Света услышала все это, она даже ничего себе не представила, ничего не нарисовала в голове, она была просто уставшей, безводной, сухой, иссушенной. Преподавательница спросила, есть ли идеи, и рыжая Яна тут же ответила, что тема номера может быть только одна, все закивали, а Света не закивала, потому что не поняла, о какой теме идет речь, а на имитацию понимания у нее больше не было сил. «Итак, тема номера — наши потемкинские деревни и приезд чиновника», — Марина Александровна улыбнулась и стало понятно: она довольна тем, что вылепливалось из ее студентов ее же толстыми руками. А Света записала в тетрадь словосочетание «потемкинские деревни», чтобы вечером погуглить его значение, потому что ее телефон так и не нашли, а на кнопочном интернета не было. Сначала для Светы все было нормально, то есть никак, но потом коротко стриженная одногруппница сказала «полицейский произвол», а после этих слов тут же обрезала свою речь и посмотрела на Свету. «В чем дело?» — спросила Марина Александровна. «Сделайте, пожалуйста, перерыв, — сказала Яна. — Очень надо кое-что обсудить». После того как преподавательница, хмурясь, объявила перерыв, ее облепили коротко стриженная девочка, рыжая староста, длинноволосый мальчик и совершенно ничем не примечательная девочка, и вот так, кучей, они все вместе задвинулись в угол. Совсем скоро Марина Александровна выдернула себя из кучи, куда-то ушла, вернулась и сказала, плюясь буквами: «В библиотеке срочно нужен стажер. Света, иди». Света сунула тетрадь в сумку, сверху бросила ручку, повесила на сгиб локтя сумочный ремешок и, ничего не говоря, ничего не надевая на лицо, не вылепливая тело в позу, ушла, просто ушла.

Следующие две недели были для Светы сложными, почти шпионскими, избегательными, убегательными, скрывательными. Она перестала читать книги по древнерусской литературе, потому что не могла читать ничего, кроме сообщений от мамы, двоюродной сестры, бывшей одноклассницы и других людей, которые подогревали и растапливали все холодное, острое, одинокое, что разрослось и намерзло у нее внутри. Света врала им и даже не скрывала от самой себя, что врала. Про новых друзей, про преподавательские похвалы, про студенческий капустник, которого на самом деле вообще не существовало. Телефон Света почти всегда оставляла выключенным, а когда включала его, то зажмуривала глаза, пережидая вибросигналы, оповещающие о том, что Света пропустила какие-то звонки или сообщения.

На следующее практическое занятие, во время которого ее группа делала газету, Света просто не пошла. Она никогда ничего не прогуливала, но в этот раз у нее было ощущение, будто она не должна прогулять сидение в комнате, как будто сидение в комнате и было ее делом, а несколько часов в учебной редакции стало бы прогулом. Потом Света прогуляла целый день, потому что, подойдя к общежитскому выходу, увидела полицейскую машину с Игорем внутри, повернулась спиной к выходу и пошла на свой этаж. После этого Света никуда не ходила четыре дня и написала в учебном чате, что заболела. Староста ответила просто «ок». Больше никто ничего не ответил. И никто не пожелал Свете выздоровления.

Когда у Светы закончилась еда, она надела на себя толстовку, которую считала домашней в силу ее черности и неприметности, натянула на голову капюшон, а сверху еще и надела шапку, сдвинув ее на брови, нижнюю часть лица Света закрыла шарфом. Она боялась подходить к общежитской входной двери, но ей надо было это сделать, потому что надо было что-то есть. Полицейской машины на улице не было, но Света все равно бежала, чуть согнувшись, будто шел ливень, хотя и ливня не было. С тех пор Света спускалась на первый этаж пять раз в день и проверяла, поджидает ли ее Игорь. Когда полицейская машина отсутствовала уже третий день, Света решила, что начнет новую жизнь, с чистого листа, с чистыми помыслами, станет собой, прежней Светой, снова научится всем нравиться и возьмется за учебу, потому что, решила Света, невероятное море знаний доступно сильнейшим, и хотя она спасовала в начале, ничего не мешает ей попробовать еще раз.

В день, когда Света решила вернуть себе себя, когда она пришла в университет в туфлях на каблуках, когда настроилась быть «победителем», в тот же день, на факультет приехал высокопоставленный чиновник. Света не сразу поняла, что именно происходит, но удивилась, заметив, что перед входом в здание никто больше не курит, а рядом со специально поставленной запретительной табличкой находится охранник; что перед факультетом топчется очередь, а в ее начале ощупывают и прощупывают каждого; что во двор въезжают два больших автобуса с надписью «Молодая гвардия», и студенты, ожидающие досмотра, начинают выть этим автобусам буквой «у», выражая, видимо, презрение. Свету тоже досмотрели, но быстро, особо не щупая, просто похлопали по пальтовым карманам и заглянули в сумку. Света зашла в туалет, чтобы причесаться, сделаться глянцевой и аккуратной, услышала от других девочек про приезд того самого чиновника, и все поняла.

Света вынырнула из коридора к балюстраде, но там было столько людей, так много людей, больше, чем на вступительной речи ректора, пообещавшего Свете, что она «победитель», а потом Света увидела, что к главной лестнице, на главной лестнице и по периметру баллюстрады выстроили коридор из людей, человеческий коридор, и все эти люди были слишком уж взрослыми, не студенческими, чужими. «Какая-то не молодая у них „Молодая гвардия“, конечно», — сказала девушка, стоявшая рядом со Светой. «А ФСО-шников видела?» — Спросил кого-то парень из толпы. «Вижу, ни фига себе нарядные», — ответила девушка.

А потом стало шумно, тесно, сжато, вокруг Светы все затолкались, над Светой кричали то же самое «у», что и большим автобусам, на лестницу залетел журналист с камерой, настоящий, не учебный, потом еще один журналист с камерой и еще два, они поднимались по лестнице задом, оглядываясь, но очень плавно, профессионально. Света поняла, что идет тот самый высокопоставленный чиновник, но от самого чиновника она увидела только затылок и кусок костюма, а еще, только на секунду, золотящиеся часы. Вдруг что-то прыгнуло наверху, на втором этаже баллюстрады, настоящие студенты заорали, ненастоящие студенты из человеческого коридора продолжали улыбаться и кивать. Света посмотрела туда, куда смотрели и орали все, кто не смотрел на чиновника, и тогда она увидела Олю, свою соседку, еще одну старшекурсницу, еще одного старшекурсника, они растолкали ненастоящих студентов и протиснулись в первый ряд, в их руках были развернутые ватманы, а на ватманах были написаны крупные буквы, написаны, видимо маркерами из Светиной комнаты. За что сидит такой-то, спрашивал один плакат, кто убил такую-то, спрашивал другой плакат, свободу политзаключенным, восклицал третий плакат. Потом Света увидела, как большие мужики в черном, сильные мужики с сильными руками, вырвали и смяли эти плакаты и тут же, сразу же, согнули трех студентов, потом Света услышала, как закричала Оля, как будто от боли, как она вместе с другой старшекурсницей и старшекурсником вдруг куда-то исчезла, как будто вообще никто и никогда не вылезал с плакатами в первый ряд балюстрадной толпы. Еще Света заметила, что высокопоставленный чиновник продолжал махать рукой и даже не остановился, даже не притормозил, он поднял свой затылок, свой костюм и свои золотящиеся часы наверх, а потом исчез, как будто и его никогда не было на этой лестнице.

Света весь день слышала, как другие обсуждают произошедшее, но сама ни с кем не обсуждала, просто слушала, просто кивала. Одногруппники как будто забыли об игнорировании Светы, и иногда она даже случайно оказывалась в кучке, то в одной, то в другой, и все время кивала, угукала, хмурилась так же, как и другие. Света даже подумала, что это событие может помочь ей, наконец, сдружиться с ребятами, а потом, возможно, в следующем году, даже стать старостой. А еще Света думала о самом событии, о своей соседке Оле, и хотя она не определилась, как относиться к задержанию, Света вдруг начала ощущать раздражение, возмущение, недовольство, неудовольство, и, что самое главное, эти эмоции были позволительны и даже предпочтительны, она чувствовала это, понимала это, и не стала запаивать в себе негативные чувства. Света и правда злилась, это была ее эмоция, действительно ее, злилась, потому что двух девочек и мальчика едва ли не сломали пополам (а, может быть, и сломали, никто не знал), потому что из-за какого-то дядьки в пиджаке, хоть и важного, сделали столько всего предупредительного, потому что ее, Свету, обыскали как преступницу, потому что из-за трех самодельных плакатов, куда-то увезли ребят и никто не знал, что с ними.

Вечером комната Светы была пустой, правда, иногда заходили какие-то взрослые ребята и спрашивали про Олю с Катей. Ночью Света тоже спала одна. Утром так никто и не пришел. И когда Света уже не могла ждать соседок, потому что заторопилась на факультет, она вдруг разобралась сразу со всем, одним махом. Света поняла, что она не стала плохой или глупой, просто хорошесть снова усложнилась, и это нормально. Теперь недостаточно быть просто активной и приятной, вылезать на поверхность, чтобы тебя заметили. Теперь нужно что-то еще, другое, пока не понятное, не понятое Светой, но, кажется, яростное, холодное, безулыбчатое. Возможно, стоит вообще отменить хорошесть, чтобы из нее вылезло, вылупилось что-то новое, важное, жизнееобразующее, светообразующее. Света решила, что пока будет жить так: не отвергать и разбираться, допускать, что даже папа может быть не прав, быть терпимой и внимательной. Света надела кроссовки и вышла из общежития. Перед зданием стояла полицейская машина. Из машины вышел Игорь.

Нехорошо поступаешь, Светик, сказал Игорь.

Ты разве забыла, о чем мы говорили, сказал Игорь.

Даю тебе сегодняшний день на размышления, а потом начинаю действовать, сказал Игорь.

И тогда Света побежала, просто побежала, потому что не знала, как ей отреагировать, важно ли надевать на лицо доброжелательность или уже нет, стоит ли рисковать и грубить Игорю, а вдруг нужно было просто предложить ему дружбу. Она бежала вперед, через стройные московские дворы и дворики, по ровному асфальту без ям и луж, прямо к метро, к змеиной кишке, чтобы протолкнуться через нее в центр, к факультету, на пару к Марине Александровне.

Факультет выглядел таким тихим и спокойным, каким Света его еще не видела. Никаких плакатов, петиций, криков и ремонтных работ. Все просто куда-то шли, или стояли, или сидели, или ели, или пили. Говорили будто бы тише. Жевали сэндвичи молча.

Была одна лекция, обычная; потом другая, еще обычнее; большой перерыв; обед в столовой с одногруппниками; обычный семинар и обычный сбор на кафедре. В кабинет зашла Марина Александровна, как обычно, толстая и сердитая. Света приготовилась слушать и не улыбаться, кивать, если потребуется, и все записывать, чтобы потом разобраться в том, чего она не поймет сразу.

«Сегодня буду говорить о том, как общаться с властью и что значит быть настоящим журналистом», — сказала Марина Александровна, не поздоровавшись. При слове «власть» у Светы стало шкварчать в затылке, будто там жарили картошку на сале. Она поняла, не пытаясь отстраниться от этого понимания, что сейчас будет про нее, даже если не прямо, то как минимум косвенно, она испугалась и не стала зашивать в себе этот испуг. Света заметила, что Марина Александровна была злее, чем обычно, и эта злость выблевывалась из нее на всю группу, а группа была рада ею окатиться. «Этот семинар очень важный, может быть, самый важный, если вы, конечно, не собираетесь работать редактором у Соловьева».

Как не собираемся, сказал мальчик с длинными волосами, вот Светка собирается.

Ну, да, как только ей выдадут партбилет молодогвардейки, сказала девочка с короткими волосами.

Они просто пошутили, просто пошутили, даже не так зло, как обычно, даже почти по-доброму, как если бы шутили над кем-то, кто однажды сделал что-то незначительное, например, проспал пару или заплакал на зачете, то есть что-то такое, что не было плохим, а было просто забавным.

Света поняла это, она все поняла, что не нужно обижаться, что это только начало пути, что скоро все ее, наконец, узнают и, может быть, помогут ей разобраться. Но утренний мент, отсутствующие в комнате соседки, недели одиночества и вранья родственникам, и еще много, много, очень много всего, что замешивалось в голове у Светы как плохо перемолотое пюре из кабачков, вдруг упало на нее, придавило, расплющило. Света сама стала раной на месте себя, мокрым пятном от высохшего червя, мусором из этюдной помойки, по виду которого невозможно угадать, каким продуктом он был раньше. Света считала себя сильной, она, вообще-то, и была сильной, никто так не старался в жизни, как Света, поэтому она встала, раздолбила глянцевой головой все упавшие на нее плиты, встала физически, так, что подставка-парта отлетела в сторону, а вместе с ней — и Светины блокнот с ручкой. И, уничтожив хорошесть самым радикальным способом, закричала. По-настоящему закричала.

Да, пойду работать на Соловьева, кричала Света.

Вы просто в девяностые не жили, кричала Света.

Идиоты малолетние, кричала Света.

Вы хотите устроить Майдан!

Света не стала подбирать блокнот и, конечно, не стала чинить развалившейся стул-парту. Она взяла сумку, сорвала с крючка пальто, долбанула дверью так сильно, как этого не делала даже Марина Александровна, выбежала из кабинета, проскользила по баллюстрадной лестнице вниз, села на первую ступеньку, взяла телефон, открыла непрочитанную-неперечитанную ветку сообщений от Игоря и написала: «Погуляем?».

Игорь приехал быстро, семинар даже не успел закончиться. Подъехал в полицейской машине. К зданию, где еще вчера согнули пополам трех студентов за надписи на бумажках. Он не успел выйти из машины, потому что Света села сама, на переднее сиденье, рядом с Игорем. На нее смотрел охранник, молодая преподавательница, два курящих у входа студента и целое факультетское здание. Света знала, что они все ее ненавидят, но не думала об этом.

Куда поедем, красавица, спросил Игорь.

Светик, не молчи, я же не бандит какой, сказал Игорь.

Мне все равно, сказала Света.

Они ехали по широченной дороге, дороге-каньону, дороге Дону. Света еще никогда не сидела в машине, прорезающей такую большую дорогу, но из-за Игоря, факультета, всего, что ее облепило в тот день, она даже не смогла об этом подумать, фантазии Светы, ее внутреголовые картинки, как будто исчезли, выключились.

Светик, ну, я же не знаю, куда таких молоденьких девушек водить, сказал Игорь, я могу разве что сводить на экскурсию в отделение.

Игорь заржал, разорвал губы, показав зубную ссадину. Света повернулась в его сторону и увидела правый клык, который до этого не видела, серый, будто полностью гнилой изнутри, с чернющей трещиной. Все Игорево лицо было ямочным, асфальтовым, помятым, как пищевая пленка, а между лицевыми ямами пробивались черные точки, угри, глазевшие на Свету. В голове Светы вдруг запрыгала фантазия. Не такая, как раньше, радостно-радужная, а совсем другая, вязкая, вонючая, липкая. Как Игорь ее целует. Как прикладывает свою щеку к ее щеке. Как касается клыком ее губ.

Полицейская, нет, ментовская машина остановилась на перекрестке. Света вытащила из кармана свой маленький, кнопочный, очень дешевый телефон и швырнула его в Игоря, надеясь попасть в лицо. Света не увидела, в какую часть Игоря попал телефон. Она выпрыгнула из машины. Пересекла три полосы дороги-Дона, совсем одна, не в лодке из людей и даже не по зебре-мостику. И побежала по площади, какой-то площади, гигантской, как и все в Москве, и неизвестной, как вся Светина новая жизнь.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda