интервью

Даша Благова: «Мы все травмированы властью»

Рассказ «Любовь мента», конечно, не про любовь. Сюжет, разворачивающийся в стенах политизированного журфака МГУ, посвящен разным проявлениям власти: власти манипуляций, власти цензуры и власти, которую позволительно применять, потому что она оправдана благородной целью — построением счастливого будущего. В центре властных пут находится Света, которая привыкла подстраиваться и быть хорошей. Столкновение с новым непонятным миром усложняет ее жизнь: хорошей быть недостаточно, но и не понятно, какой нужно быть, чтобы тебя принимали.

Мы поговорили с авторкой текста Дашей Благовой о ее личном отношении к «лучшему-в-стране-вузу», о воспитании, которое закладывает в женщинах хорошесть и пренебрежение личными границами, и о том, почему власть — это всегда абьюз.
Даша Благова, интервью для проекта «Встречи с властью»
Даша Благова была шеф-редакторкой крупного издания в Москве, продюсировала и редактировала подкасты, руководила радио в психиатрической больнице, писала на социальные темы в разные медиа. Публиковалась в антологии «Страсти по Конституции» и альманахе «Артикуляция». Сейчас живет на Кавказе и учится в Школе литературных практик.

»
— Расскажешь, как появилась идея текста?
—  Когда мы задумали антологию «Встречи с властью», то договорились с участниками и участницами созвониться и побрейнштормить. Не хотелось делать прямолинейные тексты из серии «власть — это плохо, оппозиция — это хорошо». Мы обсудили разные идеи, а потом начали делиться личными историями о столкновениях с властью в жизни.

Я вспомнила, как приехала учиться в Москву. Мне было 17, и на второй же день у меня украли телефон. Тогда это казалось трагедией: телефон покупали специально для Москвы, чтобы не стыдно и не позориться. Я пошла в отделение полиции писать заявление. Там меня долго мучили, а потом один из ментов предложил довезти до дома: было поздно, он пугал меня маньяками и педофилами. Я согласилась. Он довез меня до общежития и после этого начал преследовать: писал эсэмэски, просил спуститься, привозил мандарины. Я его игнорировала, и он быстро отстал. Я про эту историю забыла и только сейчас вспомнила.

Коллежанки сказали, что идея крутая, можно писать. Я взяла ее за основу и придумала чистый фикшн. То есть рассказ не автофикциональный, но в нем есть биографические элементы. Например, дело происходит на журфаке МГУ, куда я поступила в 2010 году. Не знаю как сейчас, но тогда это было очень политизированное место: календарь для Путина от студенток с эротическим подтекстом, приезд Медведева на факультет. Я стала вспоминать похожие ситуации и вплела их в свой нарратив. Так получился текст.
— Журфак МГУ уже появлялся в твоем рассказе «Великолепная Вера». Почему вуз снова стал фоном для текста?
—  Я хотела, чтобы в рассказе «Великолепная Вера» название факультета не считывалось, но все поняли. Мне даже писали одногруппницы, спрашивали, реально ли такое было. А мне хотелось написать про само место, про общежитие, про длинные коридоры. Хотелось рассказать про одиночество, про то, как трудно приезжать в Москву из маленького города. Как тяжело бывает принять факт, что мир большой и сложный, а рядом нет ни родителей, ни друзей.

А еще журфак стал идеальным фоном для истории про многогранность власти. Когда я училась, студенты действительно стояли с плакатами, их скручивали и забирали в отделение. Меня восхищало их бесстрашие. Но с другой стороны, журфак тогда был бюрократизированным местом, где нужно постоянно пробиваться, перед кем-то стелиться, что-то из себя строить. Да и вообще наша система образования властная и политизированная. Когда я училась, меня удивлял этот контраст: хотя факультет напоминал отделение полиции, там было много классных преподавателей и студентов, которые пытались изменить мир к лучшему.

Я не думаю, что сейчас на журфаке что-то поменялось. Сейчас они приглашают читать лекции прокурора «московского дела», например. А еще там до сих пор работает преподаватель, который харасит студенток. Он к ним пристает, мешает их учебе и работе, если те не отвечают взаимностью. Из-за него под вопросом оказалась научная карьера моей подруги. И никто ничего с этим не делает, хотя все знают. Поэтому мне очень хотелось, чтобы грязный нарративчик моего рассказа разворачивался именно там.
— Почему Света стала главной героиней? Она очень неоднозначная.
—  А мне кажется, что она ведет себя вполне логично. Умение нравиться — эволюционное качество для девочки из провинции. Это как острый нюх у собаки или слух у летучей мыши. Ты живешь в месте, где с детства говорят, что надо рвать жопу, чтобы добиться успеха. Ты рвешь, но понимаешь, что этого недостаточно, надо уметь пролезть в любую дыру. Это ступеньки социального лифта: хорошесть, умение подстраиваться, быть удобной. Это особенно для девочек актуально — нас вообще растят удобными.

Света выросла такой, какой ее сформировала среда. Хорошо быть слабой, примыкать к силе, тогда все будет нормально, тебя будут обеспечивать и так далее. Она не плохая, просто продукт типичного воспитания.
— Отец Светы говорит про 90-е и Майдан. Эти слова стали уже типичным ответом тех, кто боится потерять власть Путина. Сама Света — тоже троп?
— Я не буду утверждать, что описала целое поколение женщин. Но мне кажется, что в Свете есть много от моих знакомых и отчасти от меня.

Если говорить про 90-е и Майдан, то я вот сейчас живу в маленьком городе, где хорошая зарплата — это 15 тысяч рублей в месяц, хотя коммуналка такая же, как в Москве. Жителям очень страшно. Я не чувствую никакого негатива к людям, которые защищают власть, мне не кажется, что они какие-то глупые или ничего не поняли. У меня нет интенции начать кого-то образовывать — я сама не уверена, что моя позиция правильная. И в том, что она моя, я тоже не уверена.
— Момент, где Света ломает парту в аудитории, разрушил мои читательские ожидания. Вместо слов про 90-е и Майдан я ожидала услышать, что она попытается выяснить ситуацию или оправдаться. Почему этого не случилось?
—  Если бы она встала на трибуну и сказала, что ментов нужно отправить к психоаналитику, то это было бы притворство. В тексте Света дает более реальные реакции: она осознает свою ярость, которая долго в ней консервировалась, понимает, что у нее есть чувства.

Мои 30-летние подруги в 20 лет не были феминистками. Все менялось постепенно. Сначала ты становишься феминисткой, чтобы тебя не кошмарили в компании. Потом начинаешь испытывать эмпатию к жертвам насилия, читаешь #MeToo и офигеваешь от масштаба. И уже потом изучаешь статистику и формируешь свое мнение или берешь чье-то мнение, которое тебе подходит, это тоже нормально.

Света впервые взорвалась, проявила эмоцию, начала агрессировать и стрелять тем арсеналом, который в нее вложили. Она не знает, что такое hate speech, но постоянно его слышит, например, от бати. Вот она и начала это все из себя выплевывать. Осознание своих чувств — это уже рост. И кажется, что через год она сама уже будет стоять с оппозиционным плакатом.
— А для нее встреча с властью — это встреча с ментом или с охранниками, которые скручивают ее соседок?
— Света встречается с властью на каждом шагу, и эта власть заставляет ее измениться. То есть власть, не важно, на какой она стороне — всегда проблематична. Я понимаю власть как абьюз. Власть — это насилие. Власть тут исходит и от преподавательницы, которая мечтает о прекрасной России будущего, и от мента. Любая власть, если она авторитарная и откуда-то спускается, это не очень хорошо. Этого не избежать, но можно противостоять в той мере, в которой ты можешь это сделать.
— А что для тебя значит письмо о власти?
—  Для меня это терапевтично. Мы все травмированы властью. Когда ты сталкиваешься с проблемами, ты в последнюю очередь пойдешь в полицию. Я понимаю, что среди ментов есть нормальные люди, демонизировать профессию мне бы не хотелось. Но в целом власть — уже синоним чего-то плохого, синоним зла. Потому что выпускают каждый день странные законы, а ты ходишь в этих тисках и продолжаешь жить. Опять же эта история с шелтером в Махачкале — это про проявление власти.

Письмо — это мой способ справляться с травмами и стрессом. Я работала в социальной журналистике, и мне приносило облегчение помещать реальность в нарратив. Но оказалось, что это приносит краткосрочное облегчение, потому что ничего не меняется. Да, ты можешь обратить текстом внимание на проблему или собрать деньги на благотворительность. Но когда ты придумываешь историю вокруг реального травматичного сюжета, то можешь относиться к нему, как к выдумке. Мне сложно пропускать через себя все эти истории, а письмо становится такой защитой. Я сочиняю сказку, и психике легче — будто бы этого не происходило в реальности.
— То есть тебе не кажется, что письмо о власти может что-то поменять?
— Понятно, что если Путину принесут какой-то рассказ, он вряд ли его прочтет и скажет: «Как плохо я себя вел, надо все исправить, издам новый закон и дам денег автору текста». Но если потихонечку везде расставлять маячки и ловушечки, они приведут к небольшим изменениям. Чтение вызывает чувство сопричастности. Через литературу проблема власти попадает в новое поле видимости. О ней узнает больше людей. Может быть, когда-то мы выйдем, как вышли беларусы. А может и нет.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda