Отче наш

Рассказ Анны Шипиловой
Для Егора праздник пахнет шпротами. Мама вскрывает консервную банку, ставит ее на стол рядом с дымящейся картошкой, и мальчик сглатывает: он представляет, как прижимает сочащуюся маслом рыбку к небу, как колются ее жесткие плавники и как он раскусывает «сахарные косточки». Мама включает звук телевизора, щелкнув реле. Человека, который вместо обещанного «дедушки Бори» сидит за столом, сложив руки на зеленом сукне, Егор никогда раньше не видел. Он говорит про какую-то конституцию, выборы, а потом поздравляет всех с Новым годом. Присев на край табуретки, мама напряженно смотрит на него, зажав в руках мокрое полотенце, — на ее единственной выходной юбке расплывается пятно. Егор решается спросить о том, о чём давно собирался:

 — Мам, а где мой папа?

Она, не отрываясь от телевизора, отвечает:

 — А вот твой папа, он на работе в Москве, видишь, в Кремле.

Наевшись картошки, Егор засыпает на мамином диване с выпирающими пружинами: из своей детской кровати он вырос. На следующее утро похмельный и мрачный сосед распиливает кровать, расставляет и прибивает новые доски. Егор внимательно следит и подает ему то гвозди, то рулетку. Засовывая в карман выданную мамой бутылку, сосед говорит:

 — Такой пацан растет, ему бы батю.

 — А у меня есть, — гордо отвечает мальчик, — он в Москве, работает. С Новым годом вчера всех поздравлял.

Мама прячет глаза и выпроваживает соседа, закрывая за ним дверь комнаты.

 — Никому не говори больше, это будет наш секрет, — говорит она. — И не надо нам другого папу.

На зимних каникулах во втором классе Егор целыми днями дома, пока мама на работе: разгоняется на велосипеде по коридору коммуналки, резко тормозит перед входной дверью и задевает ее колесом — она открывается. Ее часто так и оставляют, хотя соседи свои комнаты запирают, а на холодильники вешают замки. Егор выглядывает на лестницу, чует запах варящейся свеклы из соседней коммуналки, сглатывает слюну и притворяет дверь. На большой кухне с шестью плитами соседи смотрят телевизор, курят, обсуждают, как скоро Америка уйдет под воду из-за того, что изменится гравитационное поле Земли. Егор прислушивается, представляя Землю тарелкой супа, которая вдруг переворачивается. Едет обратно, без рук, глядит на себя, пролетая мимо пыльного стекла шкафа: белобрысый парень в тельняшке на настоящем взрослом велосипеде, — и думает, что он похож на папу больше, чем на маму, и это ему нравится. Засмотревшись и вильнув, он слетает с седла и расквашивает подбородок о выступ засаленного паркета.

О папе он проговаривается только лучшему другу, когда на уроке географии учительница рассказывает о Курилах, их важности для России и о том, как правильно его отец делает, что не отдает их японцам. На следующий день его секрет знают уже все. На перемене ему забивают стрелку после уроков за школой. Друг с ним не идет — убегает домой через дырку в заборе сразу после последней физкультуры. Егора избивают впятером, и спасает только то, что на улице поздняя весна и все в кедах, а не в тяжёлых ботинках. «Нехуй выебываться», — говорят ему. Две недели он писает кровью, а потом узнает от отца, что бить надо первым, и обещает себе поймать после школы по очереди всех пятерых и отпиздить по одному. Больше о папе он не упоминает, но кличка «Пиздун» прилипает к нему надолго.

Он приходит в спортшколу около дома и смотрит расписание: шахматы, ритмика для малышей, балет, дзюдо, самбо и айкидо. «Местов нету, — говорит ему вышедший покурить охранник, — ты опоздун». «А на дзюдо тоже?» — спрашивает Егор. «На дзюдо группу первой набрали, там родители чуть ли не сами передрались», — усмехается тот.

Когда учительница доходит до главы о двадцать первом веке в хрустящем учебнике новейшей истории для девятого класса, Егор слышит фамилию Отца и вытягивает голову с последней парты — впервые заинтересовавшись. Его сосед выцарапывает на лакированной столешнице соскальзывающим ножиком: «мама анарх…» — дела хватит на целый урок. Бывший лучший друг, сидящий в соседнем ряду, замечает оживление Егора, пихает локтем своего соседа по парте, что-то говорит ему, и они смеются.

Он шмыгает носом, платок носить западло — сопли приходится вытирать рукавом, и девочки из параллельного класса, ради которых он и курит прямо на ступеньках школы, фыркают и отворачиваются. Одна из них, проходя мимо него, роняет так, чтобы он слышал: «Я с пиздаболами не гуляю», — и Егор, задумавшись и вспоминая слова Отца: «Настоящий мужчина всегда должен пытаться, а настоящая девушка — сопротивляться», — не замечает, как сигарета догорает до фильтра, и обжигается.

Отчество у него дедово, мама сказала, что настоящее записывать было нельзя, но он иногда воображает, как Отец приедет, зайдет к ним в коммуналку и скажет со своей хитрой улыбкой: «Поехали оформлять тебе паспорт с настоящим отчеством и фамилией». Как они потом поедут по перекрытому Невскому, зайдут к нему в школу и охранник отдаст Отцу честь. Как сам он будет стоять и не обращать внимания ни на одноклассников, ни на девочек из параллели, Отец похлопает его по плечу, усмехнется и произнесет: «Ничего, я тоже был троечником».

Егор представляет Отца то выше, то одного с ним роста, но когда он перерастает и маму, и дядю Витю, которого всегда просят вкрутить лампочку в туалете, потому что он единственный дотягивается до нее с унитаза, ему становится не по себе: как же он будет возвышаться над Отцом, когда они встретятся, что он будет видеть — Его лысину? А Отец будет смотреть на него снизу вверх и не сможет потрепать по волосам?
Мама начинает ходить в церковь после трансляции из храма Христа Спасителя в честь очередного праздника, когда видит у Отца Егора слёзы на глазах.

— Раз Он верит, то и мне нужно сходить.

На следующий день после восемнадцатилетия Егор идет в военкомат: Отец наверняка оставил распоряжение, чтобы его отправили сразу в элитные войска, а потом поближе к нему, в Москву. Сидя в очереди, он представляет, как он тонет в подводной лодке в ледяном море, но остается жив в последний момент, потому что Отец лично руководит спасательной операцией, или как он по приказу Отца врывается в захваченный боевиками концертный зал и спасает заложников, а потом Отец прикалывает медаль ему на грудь. На медкомиссии врач привычно констатирует сколиоз, плоскостопие, слушает сердце и с подозрением спрашивает, состоит ли Егор на учете у кардиолога. Он честно отвечает нет, у мамы никогда не было времени водить его по врачам, а школьные диспансеризации проводились для галочки. В больнице по направлению из военкомата бесстрастная медсестра прицепляет холодные металлические датчики ему на грудь и щекочущие присоски на бока и живот, и он лежит, стараясь не засмеяться от нервов, пока аппарат выдает длинную распечатку. Что такое порок сердца, Егор не знает, но со слов врача понимает, что в армию его точно не возьмут. Военком в ответ на его заявление о том, что он готов служить своей стране и своему Президенту, говорит: «Угомонись, кому ты сдался — отвечать за тебя?» Выйдя из военкомата, он не глядя выбрасывает снимки, историю болезни и военный билет в урну.

Баллы по ЕГЭ у него низкие, и ни в один вуз его не берут. За поступление всех его одноклассников заплатили родители — в этом Егор уверен, а у мамы на сберкнижке — карточкам она не доверяет — денег нет, он посмотрел.

«Что бы Он сделал на моем месте?» — без конца думает Егор, разгружая коробки с овощами и фруктами на рынке около дома. Торговцы помнят его с детства, подкидывают ему то яблоко, то пятидесярублевку, когда он подметает у их прилавков раздавленные овощи и шелуху. Ему отдают рыбьи головы и плавники на суп в пакете, и он несет его, не замечая, что за ним тянется кровавый след, пока не натыкается на скорую, перегородившую вход в парадное его дома. На каталке везут маму, и он тянется к ней — то ли ухватить за свисающий хвост платка, то ли удержать поручень окровавленными руками, при виде которых у нее округляются глаза и кривится рот. Санитары оттесняют его и говорят ему номер больницы, куда они едут. Забыв о выпавшем пакете, он поднимается в квартиру и застает соседок, заглядывающих к ним в комнату, они причитают: «Что-то с сердцем».
Оставшись один, Егор по инерции ходит на работу, за батоном хлеба и пельменями в магазин у дома, иногда пьет пиво на набережной, свесив ноги над рекой, но к маме в больницу не ездит, боится. «Лучше думать об Отце. Интересно, что Он делает сейчас», — Егор включает телевизор. Ему нравится наблюдать, как Отец путешествует, как достает амфору из моря и треплет за уши подаренных щенков, как катается на лошади и пытается завести новую «Ладу», а она, конечно, не заводится, и Егор посмеивается про себя: Отец не знает, как дядя Витя говорит, что новую машину сначала надо «допилить по месту напильником». Если он включает канал, где Отец ведет заседания с министрами или выслушивает губернаторов, то ему скучно, он не понимает про «девальвацию», «диверсификацию» и «монетизацию», но всегда оживляется и ловит слова, когда Отец кого-то ругает или шутит. Он долго потом повторяет, пока моется на кухне за шторкой: «Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, что вместе продули они» — и улыбается, будто это про него и про школьные драки, и думает, что Отца, наверное, тоже били, и Он его поймет.

Дядя Витя иногда скребется к нему в комнату: то просит на опохмел, то предлагает Егору вместе «пройтись за сокровищами» — посмотреть, что выбросили из соседних коммуналок, которые повадились скупать иностранцы, москвичи и инвесторы под мини-отели. Двухсотлетнюю лепнину закрывают гипсокартоном, выдирают покоробленный паркет, выкидывают латунные шпингалеты и зеркала в рассохшихся резных оправах, выставляют стулья с гладкими гнутыми спинками. «Нихуя не понимают в искусстве», — говорит дядя Витя, пока Егор помогает ему нести двухметровое зеркало в подвал на соседней улице, где скупают антиквариат. Денег дядя Витя дает ему немного — «маме на апельсины» — и удаляется в тусклый магазин за блоком сигарет и мерзавчиком, — сорвав крышку, он прикладывается к горлышку, и его пробивает на слезу: «Такой здоровый лоб, порода деревенская, как у меня, а сердцем в мамку пошел, да что ж такое-то». Егору неловко видеть его плачущим, и он уходит, чтобы как раз на эти деньги сесть в троллейбус до больницы, но на остановке не задерживается.

После больницы мама не выходит на работу, лежит дома на диване и смотрит телевизор, оттуда доносится: «Восстановим монархию», «император Владимир Первый», «Боже, царя храни». Она шаркает по коридору на кухню, варит себе самую дешевую тонкую вермишель, посыпает ее сыром «Российский» и перемешивает в клейкую кисло-соленую массу. Егор не привык видеть маму целыми днями, она всегда после работы в библиотеке убиралась в школе неподалеку, а по выходным брала смены на кассе в продуктовом. Он переставляет раскладушку в обычно закрытую, заставленную пыльными шкафами кладовку без окна, примыкающую к их комнате, старается заходить туда, когда соседи не видят, и вести себя тихо. Он лежит, смотрит на лампочку и расходящуюся от нее по потолку паутину и прикидывает, как ему привлечь внимание Отца. Из темноты он слышит Его голос — наверное, он доносится из маминого телевизора. Отец повторяет ему: «Кто нас обидит, трех дней не проживет» — так настойчиво, что Егор задумывается: «О ком Он?» — и вспоминает, что недавно видел передачу о несогласованном марше, намеченном на конец лета.
Он второй раз в жизни идет в библиотеку, изучает выцветшие брошюры и учебники по взрывотехнике и выносит их под курткой. Перерыв кладовку, Егор находит гвозди, болты, гайки, другую металлическую мелочь. Мутные стеклянные банки с верхних полок он обертывает тряпками, осторожно разбивает и толчет осколки в пыль. В большой бутыли, завернутой в газету 1984 года, обнаруживается керосин, и Егор долго нюхает его, пытаясь определить, сработает ли. Остальное он спрашивает на рынке, на него смотрят удивленно, но потом тихо называют цену — денег с маминой книжки хватает впритык. Химию он никогда не понимал, но украденные учебники штудирует с впервые за много лет проснувшимся интересом, некоторые страницы перечитывает по несколько раз. Со старого телефона с разбитым экраном, который мама подарила ему на окончание школы, он регистрируется на форумах, подписывается на паблики, чтобы найти недостающую информацию, и понимает, что он такой не один: ему охотно отвечают, узнав, что он «за Царя». На сходках в реале, с обритой, чтобы не выделяться, головой, он сидит и слушает: в основном там пьют пиво и болтают о том, как им надоело жить с родителями, обсуждают, как здорово поехать воевать добровольцем, и тех, кто уже уехал, — им важнее всего уехать, неважно куда. По разговорам он понимает, что почти все учатся в техникумах: кто-то на токаря, кто-то на повара. Его зовут шабашить на стройку и грузчиком в порт, чтобы заработать на билет и камуфляж. Егор отмалчивается — сомневается, одобрит Отец или нет, если он поедет в Донецк со всеми, Он ничего по этому поводу не говорил. Наконец появляется «Вано93», с которым Егор переписывался на форуме: тот обещал рассказать об аммиачной селитре.

К маршу у Егора все готово. Он читает молитву перед календарем с фотографией Отца, который повесил в кладовке, — как учила мама, но перевирая на ходу: про Отца, его царство, которое скоро наступит на всей земле, про искушения — представляя одноклассницу, которую видел недавно, — и про лукавого — представляя блогера, который постоянно копает под Отца и призывает выйти на марш. Закончив, Егор крестится слева направо двумя пальцами, как видел в кино. Получится ли все, как запланировано, и что будет, если нет, он старается не думать. Потренироваться в песчаном карьере по совету «камрадов» с форума он не смог: побоялся охранников с собаками. Егор выбирается из кладовки и косится на свои прыщавые щеки в тусклом коридорном зеркале. Он вспоминает картину на форзаце школьного учебника — вооруженного копьем конного воина-монаха, который всегда казался ему списанным с Отца, — и натягивает капюшон своей вытертой толстовки, чтобы больше походить на Него.

К маме он заглядывает ненадолго: она смотрит телевизор и не обращает на него внимания. Он неловко обнимает ее, она просит не загораживать интересную передачу. У входной двери Егор встречает дядю Витю, вдыхает привычный, родной запах перегара и пота, сосед осматривает его мешковатые штаны и чью-то старую ветровку на два размера больше, тоже взятую из кладовки, и весело говорит: «Растешь! Деревенская порода все-таки». Егор молча обходит его, чтобы не вступать в разговор, думая, что Отец сейчас гордился бы им, и бежит вниз по лестнице.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda