ИНТЕРВЬЮ
Алина Моисеева: "Я отказалась от того балкона, с которого вещают, чтобы побыть на балконе как в пограничном пространстве"
разговор о книге "Балконы: почему они у нас такие", письме как исследовании и дедлайнах
В конце 2023 года у Алины Моисеевой – писательницы и выпускницы Школы литературных практик, вышла книга "Балконы: почему они у нас такие" в издательстве музея современного искусства "Гараж". Это большое исследование балкона как лиминального пространства. В книге идет разговор о памяти и доме, о взаимодействии людей друг с другом и о нашем отношении к местам, в которых мы живем. Свое исследование Алина начала с вопроса: «Почему у нас такие балконы?». Она размышляет, зачем вообще балконы, и почему их функция иногда меняется: присоединяясь к комнате, балкон становится дополнительными квадратными метрами. В советское и постсоветское время менялись и мы (люди) и наши балконы, и в своей книге Алина отслеживает и комментирует эти перемены.
Фото Юлии Голавской
− Алина, давай сразу ответим на вопрос, волнующий всех читателей. Почему балконы?

Алина Моисеева: Меня волнует среда, в которой мы живем, и я давно начала думать про балконы. Однажды в Сиракузах я сидела на балконе и заметила, что местные жители сидят на них не так часто, как туристы, они сушат на них белье. Я подумала, что туристы и балконы друг другу подходят: туристы, как и балконы, не дома и не на улице.

Потом я стала рассматривать их и фотографировать балконы в Москве и в других городах. Разговаривала с друзьями и знакомыми — социологами и урбанистами, спрашивала, не хотят ли они написать про балконы. И вот однажды Юлия Голавская, моя подруга, на одном мероприятии так меня представила: «это Алина, она пишет книгу про балконы». И я подумала, что надо и правда написать.
Ты написала книгу, достаточно новой формы для литературы на русском языке. Как бы ты определила ее жанр?

Алина Моисеева: Что это за жанр, я поняла уже в конце, после того, как все написала. Сначала я думала, что это эссе, где есть вставные рассказы, написанные от третьего лица. Но теперь я думаю, это автофикциональный текст, и моя героиня – исследовательница. Она провела настоящее исследование, и это – сюжет книги.

– Твоя героиня в книге и ты — совпадающие фигуры? Где в в твоём тексте граница документального и вымышленного?

Алина Моисеева: Само исследование настоящее – я действительно проводила интервью, фотографировала балконы и копалась в архивах. Но моя героиня не равна мне хотя бы тем, что я ее отключила от части языков. Например, я могла бы рассуждать как клинический психолог, но я специально этого не делала, потому что психологические интерпретации подходят только для частных случаев.

Я не придумывала эту исследовательницу, она такой получилась в тексте. Моя героиня оказалась более рациональной, более «надежной исследовательницей», чем я в жизни. Например, в книге есть эпизод про узоры на коврах. Исследовательница задается вопросом, можно ли сказать, что люди, которые смотрели в детстве на одинаковые узоры на коврах, в чем-то друг другу родственны? Она считает, что нет, потому что каждый думает о чем-то своем. Но я сама верю, что узоры, на которые мы смотрим, как-то структурируют наше мировосприятие. Однако я не стала вкладывать эту мысль в голову своей героини, потому что это сложно проверить. Думаю, она похожа на меня в прошлом, ведь мое первое образование близко к естественнонаучному, я изучала биологию и работу мозга.

Я писала интуитивно, и наблюдала, как сам текст работает, что он позволяет мне, а что – нет. Когда пишешь, что-то обязательно выбираешь, и были случаи, когда я хотела что-то сократить, не писать какую-то подробность, но текст стопорился, и приходилось вписывать эту деталь. Но, в других случаях, я заменяла название местности или вписывали выдуманный эпизод, и у меня возникало ощущение, что именно это и есть правда.
Алина Моисеева рядом с домом, в котором она посчитала балконы
У книги очень спокойная и поэтичная интонация. Как тебе удаётся сохранять такую медитативность, на самом деле, очень поддерживающую читателя, сейчас? Ты ведь писала и в разгар пандемии, и после 24 февраля. Как ты выбирала интонацию и язык, на котором пишешь?

Алина Моисеева: Я отправила заявку на конкурс от «Гаража» в 2021 году, в декабре узнала, что получила грант, и в начале 2022-го стала планировать исследование. Но в феврале все планы полетели, я не могла ничего делать, только смотрела в новостях взорванные дома и вскрытые комнаты. Видела, что балконы отваливались первым делом. Летом я заставила себя проводить интервью, и они сами по себе оказались поддерживающими, потому что начинаешь думать о прошлом и о других людях. И еще появляется аналитическая установка, которая гасит эмоции и заставляет меньше переживать. Исследовательская роль сама по себе дает отстраненность.

Поэтичность и мягкость, возможно, появились из-за детской оптики. Я говорила с людьми 70-80-х годов рождения, поэтому все, что касалось советского, было у всех нас связано с детством. Воспоминания как будто пропускаются через фильтр «сфумато». Ощущение поэтического могла дать компактность текста. Я много редактировала и убирала промежуточные рассуждения.

Еще я использовала принцип контраста, принятый в модернистских текстах. О страшном я пишу как бы между прочим, например, там, где речь идет о 30-х годах, есть задачи, загадки как из детских книг. Так делали и обэриуты, и они как раз в этой части цитируются.

Про язык. За время занятий письмом я поняла, что язык не надо придумывать, он и так есть, и отражает структуру мышления.

– Но, получается, ты придерживалась структуры мышления вымышленной исследовательницы?

Алина Моисеева: Она для меня не была вымышленной. Я поняла, что есть автофикциональная рамка, уже когда дописала. Но я ее (или себя-пишущую) сознательно «отключила» от части языков. По сути, моя работа с языком заключалась в устранении терминологических наслоений.

– Как ты выстроила работу над книгой и пришла к результату. То есть понятно, что в принципе ты проделала большую работу, и она потрясающая, это очень увлекательная тема, но скажи вот, было ли сложно вообще по ней двигаться? И что тебе помогло дойти до конца?

Алина Моисеева: У меня был внешний ориентир — заявка для издательства. В ней я написала, о чем должна быть книга, каким будет объем текста, сколько будет иллюстраций. Список иллюстрации был готов на полгода раньше, чем текст, потому что издательство делает большую работу по очистке прав. И эти иллюстрации тоже создавали структуру, они встроены в текст — я хотела, чтобы они дополняли текст, а не дублировали.

Я должна была раскрыть тему и уложиться в объем, но внутри этих рамок я могла делать, что хочу. Мне не интересно писать, если заранее знаю, что будет написано. Я писала медленно, к некоторым мыслям возвращалась. Бывало и так, что у меня дедлайн, а я начинаю читать новую книгу. Вместо того, чтобы дописывать, я набирала материал. Но от того, что книга писалась медленно, она становилась менее предсказуемой, я понимала что-то новое с помощью письма.

Почему дописала? Во многом благодаря поддержке друзей и знакомых. Когда я проводила интервью, я поняла, что эта тема интересна не только мне. Еще я завела телеграм-канал, в котором делала заметки для книги. Это помогало собирать материал, а главное — снимало страх перед публичностью: я сразу делилась находками и получала отклик. Это и поддержка, и ответственность, ведь люди потратили свое время, я уже не могла сказать — «извините, я ничего не написала».

Фото Юлии
Третьяковой.
Москва. 2022. Из книги "Балконы: почему они у нас такие"
А как ты эту форму искала?

Алина Моисеева: Путем проб, ошибок и комбинирования. Еще я показывала предварительные тексты и обсуждала мысли.

Весной 2023 я училась в ШИКИ, на курсе антропологии у Анны Кирзюк, и на защите диплома проверила некоторые идеи, после этого пересмотрела часть из них.

– То есть у тебя сразу была экспертиза?

Алина Моисеева: Да, была экспертиза от академического сообщества, хотя я и не собиралась позиционировать книгу как академическую, но мне было важно получить фидбэк.

Еще я училась в литературной школе ОЛША, на курсе Дениса Осокина. Он еще раньше поддержал мое намерение писать про балконы, у него есть рассказ, который так и называется − «Балконы», и начало этого рассказа я взяла эпиграфом. В учебной группе я показала несколько рассказов, они понравились участницами и преподавателю, это добавило мне уверенности.

Самой большой и разносторонней была учеба в школе «Будущее». Литературой мы занимались с Оксаной Васякиной и Аней Кузнецовой, курс по искусству читала Надежда Плунгян, Дмитрий Безуглов преподавал социологию и антропологию, а Галина Орлова прочитала лекцию по философии памяти и работе с архивами. Это была очная школа, лекции были в «Центре Вознесенского», но мы выезжали и в Тимирязевский лес, и в Переделкино, ходи в РГАЛИ, в музеи и на выставки. В группе мы читали тексты друг друга, даже большие.

Меня беспокоило, что мой текст мозаичный: и картинки, и разговоры, и рассказы, и цитаты. Но мы читали, например, Елену Гуро, в «Небесных верблюжатах» у нее тоже все подряд: вот стихотворение, дальше рассказ, а вот она рисунок нарисовала. То есть, можно совмещать разное, и так делали уже сто лет назад.

В драфте, который я показала группе, было заметки, которые я хотела переписать, но мне сказали, что они хорошо читаются, я так и оставила их, как жанр. Я поняла, что могу высказать в этих заметках больше, без лишней серьезности. От Оксаны я услышала важную для меня мысль, что всё скрепляет язык, и этот язык у меня есть. И я перестала переживать: а чем же мне еще все это скрепить? Работа сразу пошла быстрее.

Летом я училась в этой школе и переписывалась с Настей Робакидзе, выпускающим редактором книги, отвечала ей, когда я допишу текст, и сказала, что учусь в школе «Будущее». Настя спросила, не хочу ли я, чтобы Оксана стала редакторкой? Я, конечно, обрадовалась.

Дедлайн был в сентябре, но я успела не все, и я благодарна Оксане и Насте, что они согласились на такой конвейер: я дописываю главы, в это время Оксана их редактирует, потом я отправляю ей следующий кусочек, параллельно принимаю редактуру, и согласованный кусок отправляю на корректуру. Мы дописывали книгу в таком режиме до ноября, и в эти два месяца я ничем другим не занималась. В какой-то момент я перестала беспокоиться, что я сделала хорошо, а что нехорошо. Пришло ощущение, что мне просто нужно вложить смыслы и содержание, а редакторки и корректор все поправят. Правда, все рассказы я написала еще весной и летом. Я думаю, что такого рода тексты не смогла бы производить в авральном режиме. И вот эти рассказы получались готовыми, и после редактуры они почти не изменились.

– Как ты думаешь, вообще какова роль редактор:ки в работе над книгой?

Алина Моисеева: Редактор:ка сразу дает понять, что воспринимается, а что не считывается. С Оксаной мы проясняли, уточняли. Больше всего это касалось описаний визуального. Еще она убирала повторы, ненужную инверсию в порядке слов, обращала мое внимание на неточности или на «инородные включения» — чужие, не подходящие к остальному тексту слова. Их было совсем немного, но Оксана их все заметила.

Я соглашалась не со всеми правками, иногда я видела, что Оксана предлагает то, что мне не подходит, но раз она это делает, мне нужно обратить внимание на этот кусок. Еще Оксана, а потом и Настя, задавали мне вопросы, и я тогда видела, что в этом месте мысли склеились. Из-за одного вопроса Оксаны мне пришлось вписать целую страницу.

В книге есть часть о кино и театре, называется «Сцена-балкон», ее мы переделывали. Встречались с Оксаной в кафе и продумывали структуру, в результате изменился дизайн. Для описания спектакля «В кольцах» мы вместе отбирали фотографии.

Вообще, редактура была самым приятным этапом. Я не сомневалась, что мы улучшаем текст, и похожим образом понимаем, что значит «улучшать». Когда я получила от Оксаны первые правки, я поняла, что начинается интересный разговор прямо в тексте и на его полях.

А потом Оксана еще написала предисловие, глубокое, умное и нежное.
Балкон в Волхове.
Фото Андрея
Онучина. 2022
Из книги "Балконы: почему они у нас такие"
Оксана Васякина − довольно известная, узнаваемая писательница со своим словом. Она работала с тобой как редакторка с начинающей авторкой. У тебя не было ощущения, что ты в какой то момент начинала встраиваться в ее язык?

Алина Моисеева: Оксана не вела меня к своему стилю, зачем ей это? Она, безусловно, влияет на всех, кто у нее учится, но не ведет никого к единому образцу. Она сама много читает, и тексты, которые она рекомендует своим ученицам, друг на друга не похожи. Она относится к текстам других как к особенным. Для меня ее влияние по большей части освобождающее. Оксана на своих семинарах и расширяет горизонты возможного в литературе. Она действительно очень много знает и всем этим делится.

Потом, книга − это же не только слова и предложения, это и структура, и идеи, способ мышления. И наверное, когда Оксана взялась редактировать мой текст, она заинтересовалась этим всем. Думаю, что она старалась сделать мой материал более понятным для читателей, но не переделать его во что-то другое.

– Как найти свою тему? Как бы ты свой опыт могла перевести в ответ на этот вопрос?

Алина Моисеева: Мне кажется, тема, как и язык, у кажд:ой уже есть. Ее не надо искать, но можно случайно встретить. Например, в какой-нибудь рассылке или опен-колле. Где угодно можно зацепиться за слово, узнать в нем свою тему.

Ты ищешь, что тебе интересно, а потом находишь для этого форму и место, где можно высказаться. В моем случае эта форма появилась в процессе. Мне хотелось понять, что такое балкон, не используя никаких готовых идей. Не проверять гипотезы, не знать ничего заранее, а искать их, и показать путь этих поисков. То есть, сделать такой приквел к академическому исследованию. Тогда мне не нужно будет выбирать какой-то из академических языков и даже не нужно их перемешивать. Термины обобщают, они как бы выше других слов. Человек, использующий термины, как бы знает больше и объясняет. Мне хотелось быть наравне с читать:ницами, и я и ощущала себя так, у меня не было (и сейчас нет) ощущения, что я что-то знаю и передаю это знание.

Если использовать балкон как метафору – то я отказалась от того балкона, с которого вещают, чтобы побыть на балконе как в пограничном пространстве, не быть никем, ничего не знать заранее, зависнуть.

– Из твоего опыта, мне кажется, можно сделать вывод, что нужно писать книгу, которую ты сама хочешь прочитать. Ты настолько хотела книгу про балконы, что сама написала ее.

Алина Моисеева: Я не стала так формулировать, потому что это известная фраза, но мне она действительно подходит.

– Хочется спросить тебя о нас − о писательских школах и курсах. Какое-то время у нас было ощущение, что ты из тех автор:ок, которым наша школа скорее не подошла по творческой задаче. Ты двигалась в своём ритме и к своим целям. Было ли что-то, что ты вынесла из обучения и принесла в книгу?

Алина Моисеева: До того, как я пришла в школу, у меня были писательские навыки, я уже училась в CWS и писала без штампов — это мне сразу сказала Женя Некрасова. В ШЛП мне сразу понравилось, но было два камня преткновения: во-первых, я любила постмодернизм, который не одобряла Алеся и другие преподавательницы, во-вторых, мне не сразу далась идея «прямого высказывания». Я не понимала, как это — так прямо и писать, что хочешь сказать? А как же вся вот эта сложность? Как же запутать читателя? Теперь я думаю, что интертекстуальность избыточна — сегодня производится очень много текстов, отсылки не считываются, а для игр и шуток много других мест, кроме литературы.

Когда я писала про балконы, я обнаружила в себе советскую читательницу. Пересматривая «Покровские ворота», поняла, насколько этот фильм зашифрован. В нем ничего не сделано просто так, каждая фраза или образ — это отсылка. Во мне есть эта советская прошивка — привычка читать между строк, искать тройные смыслы. В Школе я поняла, что западная, миллениальская литература, которую мы много читали, устроена по-другому. Она формировалась в таких условиях, когда зашифровывать не обязательно.

Влияние ШЛП было не прямым, но я сильно изменилась. Мои тексты, которые написаны до 2020-го года, сейчас для меня как из другого мира. Мне за них не стыдно, они не плохие, но они для меня уже как чужие.

Главное, ШЛП создала среду, которая мне близка. Если бы меня спросили, что лучше: не написать книгу, но быть в сообществе, или наоборот, написать какую-то книгу, одной, то я выбрала бы «быть в сообществе», потому что это интересно и поддерживает. Понимание литературы расширяется не только на занятиях, но и в разговорах, в чатах, о обмене ссылками. Я привыкла переводить свой опыт в тексты, потому что все вокруг так делают. И если бы я не написала про балконы, этот опыт рано или поздно нашел бы выражение, в форме книги или другого медиума.

Made on
Tilda