Телефон доверия

Рассказ Анны Гераскиной
Я одна из, соплеменница, сокамерница, гражданка любой страны.

Я женщина, я пахну мылом, я что-то могу.

Я стою у крыльца, которое напротив ларька с чебуреками, и жду, когда откроется дверь. Но она не открывается и не открывается, поэтому я мерзну дальше.

Стасян привез меня, хотел сунуть термос с кофе, но я отказалась, потому что на территории нет туалета, а я после кофе сразу хочу писать. Я здесь и воду особо не пью, терплю — полоскаю рот, как в походе. Я же заняла очередь в пять утра, а центр открывается в восемь. И если я уйду, то сдамся, потеряю место, обратно меня уже никто не пустит. И так спасибо девушке в пуховике из золота, которая «женщины, вперед» распихала черные куртки, черные шапки и провела меня и еще Башорат из «Чайной Ложки» чуть ли не под самые двери. Под самые-самые нас не пустили Валиджон и его брат, послали нахуй и продолжили влипать носами в стекло. За стеклом стоял охранник и как бы триста раз ебал и Валиджона и брата его, и нас с Башорат и «золотом», у которой тем временем закончились сигареты.

Стоять было ну очень холодно. Я хоть и надела в ботинки самые теплые махровые носки и укуталась в свитера, но все равно вмерзала ногами в снег. Вдобавок очень хотелось спать. И немножечко умереть. Въебать Валиджону, который тем временем повис на перилах так, что из-под черной куртки было видно не то спину, не то жопу. Очень хотелось понять, почему я с чистыми трусами и чистыми помыслами стою здесь, в очереди на медосмотр (крыльцо напротив чебуреков), чтобы получить патент на работу в самой российской из федераций.

Охранник открыл двери ровно в восемь, валиджонов брат первым надел синие бахилы и победил по жизни. За ним хлынули остальные бойцы, сдали куртки, записались в журнал, получили номерки и рассредоточились по залу, чтобы в порядке электронной очереди сдать отпечатки пальцев. С этого момента я стала Одиннадцать-А, а одиннадцать-А не мое любимое число и любимым никогда не было.

Башорат с номером десять на талончике подпирала дверь кабинета, «золото» сгоняла с сиденья перед телевизором какого-то деда, я оттаивала и разглядывала лица входящих, угадывала, кто из них хороший, а кто плохой, пока и меня не позвали в дактилоскопическую кабинку.
За отпечатками был рентген. Крестик я сняла, волосы убрала, задержала дыхание. У врача с красным лицом сказала, что не курю, не употребляю, и показала руки. Терапевт вообще меня не посмотрела, за так подписала и отправила. Потом была очередь сдавать кровь, я сдала, зажала локтем ватку — и тут же загорелось одиннадцать-А. К гинекологу.

Я не помню, как он выглядел, помню, что сидел в дальнем углу и сразу мне не понравился, хотя бы потому, что я предпочитаю, чтобы мне заглядывал в вагину гинеколог женского пола.

Ватку нужно было держать минут пятнадцать, поэтому я стала раздеваться достаточно неловко, одной рукой, стягивая с себя сначала джинсы, потом носки и теплые колготки. Врач смотрел на меня взглядом, холодней которого был только пол в этом грязно-зеленом кабинете. На меня в принципе никто никогда так не смотрел. Никто так не изучал. Не демонстрировал пренебрежение и видовое превосходство. Поэтому стягивать трусы под этим взглядом мне было совсем тяжело, но я уговорила себя «раз — и все» и, так же придерживая согнутым локтем ватку, одноруко взгромоздилась на кресло.


Врач не сказал ни слова, подошел, посмотрел на меня, посмотрел на мою промежность и засунул пальцы глубоко во внутренности. Грубо. Я закрыла глаза и подумала о маме и Леонардо Дикаприо. Так же, не сказав ни слова, врач стянул перчатки, швырнул их в мусорку и сел на свой стул наблюдать, как я буду надевать в обратном порядке трусы-колготы-носки-и-джинсы одной рукой.
Я кое-как покорячилась ему на радость, дернулась и разогнула локоть с ебучей ваткой. Вот тогда-то из дырки на сгибе и побежала кровь, закапала на кафель и на джинсы, которые я уронила.

Я растерянно посмотрела на врача, но он сидел, не изменившись в лице, и так же равнодушно смотрел на меня.

 — Извините, помогите мне пожалуйста. Можно какой-то пластырь, ватку, чтобы заклеить. Я все уберу.

Врач сидел и смотрел на меня.

Я загваздалась в собственной крови, одевая джинсы, достала пачку салфеток, зажала одной из них ранку, другой стала вытирать кровь на полу, но получилось только размазывать.

 — Извините. Я сейчас уберу. Может у вас есть какая-то тряпочка.

И тут врач наконец-то сказал:

 — Пошла нахер. Здесь нет тряпочки, здесь нет ватки, здесь для вас ничего нет и никогда не будет.
Я извинилась еще пару раз и вылетела из кабинета, зацепив плечом золотозубую женщину в очереди.

Побежала прямиком в туалет, долго мыла руки, рыдала. Мамина дочка, папина умница, пять по русскому, сто по встречной, пятьдесят и еще по одной. Я плакала, и плакала, и плакала, и плакала. Наверно от того, что забыла в кабинете колготки, которые золотозубая женщина потом сунет в сумку и будет надевать в ночную смену под униформу такой же как и я, заложницы таджикистона.

В конце концов мне оставалось только взять баночку для анализа мочи, наполнить ее и оставить в лаборатории. В соседней кабинке туалета на незнакомом языке кто-то ругался по телефону, крючка для вещей не было, сумка сползала, тело дрожало, я обмочила себе руки и вытерла их насухо о собственные джинсы. Потом Стасян позвонил, мол ну что, когда забирать тебя, миграция; там метет. Я сказала, что дойду сама.

На улице встретила Валиджона и «золото», которые ели чебуреки. Я тоже заказала себе кофе три-в-одном, чебурек с мясом и встала за дальний столик.

И шел снег, и заметал нас, наши шапки, наши куртки, наши чебуречные поминки. И шел снег, долго, не коротко, но так ничего и не обелил.


А летом я уехала в домой. Обратно.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda