интервью
Наталья Сабурова: «‎Мне хотелось написать текст о несвободе, которая сейчас ощущается в творческом поле»
В антологии «‎Встречи с властью», которую Школа литературных практик делает вместе с Командой 29, вышел второй текст — рассказ Натальи Сабуровой «Десять больших сникерсов». Мы поговорили с писательницей о цензуре, творческой несвободе и ощущении от жизни, правила в которой устанавливаются за нас.
Наталья Сабурова. Родилась в 1996 году. Закончила факультет свободных искусств и наук СПБГУ. Публиковалась в сборнике «[Дружба]. Рассказы, написанные женщинами и небинарными людьми». Живет в Санкт-Петербурге.

»
ШЛП: Ваш рассказ «‎Десять больших сникерсов» выходит через два дня после задержания редакции DOXA. Сюжет текста перекликается с тем, что происходит здесь и сейчас. Как так получилось?

Н.С.: Хочу сказать, что чувствую сильную злость по отношению ко всей ситуации с DOXA. События последнего года вызывают раздражение, удивление и усталость одновременно. Мне кажется, все началось со случая Юлии Цветковой. Когда я писала рассказ, больше думала об обвинениях, которые предъявляют художникам и людям творческих профессий. Мне хотелось написать текст о несвободе, которая сейчас ощущается в творческом поле.

ШЛП: Главная героиня рассказа сталкивается с властными структурами не напрямую, а через любимого человека. Получается такая встреча с властью через любовь. Почему вы выбрали этот фокус?

Н.С.: На самом деле оба героя сталкиваются с государственной властью, только уровни насилия распределяются по разному. В случае Севы это физическое ограничение свободы, а в случае Алены — скорее административное столкновение. Но сила влияния этих встреч одинакова.

Когда я писала текст, думала про встречи с властью именно на микроуровнях. То есть это какие-то институции, не обязательно силовые структуры. Это любой институционализированный организм, где есть иерархия, внутри которой кто-то испытывает давление или ограничение.

Для меня момент встречи с властью в рассказе — это эпизод в СИЗО, когда героиня передает пакеты. Я хотела показать эмоциональный обмен между мальчиком-полицейским, который проверяет пакеты, высовывает все наружу, мешает сделать передачку, и Аленой, которая на это определенным образом реагирует. Что происходит с мальчиком в форме, когда он осознает свою власть, возможность контролировать и ограничивать? Он — часть этой структуры, а потому считает себя вправе иногда совершенно необоснованно совершать какие-то действия.

ШЛП: А Сева обладает властью? Кажется, что он, с одной стороны, является носителем прогрессивных взглядов, а с другой, к возлюбленной относится как к данности и вкладываться в их личную жизнь не видит смысла. Можно сказать, что в нем есть некая патриархальная установка?

Н.С.: Отношения — это тоже микро-институт. Иногда случается, что кто-то в его рамках становится носителем власти, а кто-то испытывает на себе последствия ее использования. В случае с Севой есть момент невнимательности, пренебрежения к Алене. Их совместная жизнь выглядит автоматической, даже стереотипной. Есть в его отношении что-то, идущее из прошлого. В моем окружении я не вижу такого повторения, вижу больше равенства, уважения и усилия, и для меня это радостно. А в случае Севы, он направляет всю энергию в дело, которое для него важно. Мне не хочется здесь говорить, что это правильно или неправильно. Это просто так. И я сама как будто больше ассоциирую себя с Севой и симпатизирую ему. Это круто, когда есть какая-то страсть к любимому делу, в которое ты можешь вкладываться. Но часто бывает так, что от этого страдает другая часть жизни или близкие люди.

ШЛП: При прочтении рассказа возникает две ассоциации из истории и литературы. Первая — это жены декабристов, а вторая — «Реквием»‎ Ахматовой. У нас не так много текстов, где показан женский взгляд на ситуацию, в которой любимый человек попадает в жернова политических репрессий. Поэтому кажется, что это очень женский текст. Вдохновлялись ли вы текстами и историями с похожей темой?

Н.С.: Каких-то осознанных отсылок не было точно. Но потом уже вспомнила про жен декабристов и подумала, что получилось интересно: паттерн сработал, но не полностью. В моем тексте Алена отказывается от роли женщины, которая идет за своим любимым. Мне очень было интересно посмотреть на этот отказ — она делает выбор в пользу своей жизни, отдельной от жизни Севы. Пускай для нее это и очень болезненно. Это не про то, что любовь закончилась. С ее стороны чувства точно есть, но даже из каких-то соображений эмоциональной безопасности она решает все закончить.

Но я не хочу, чтобы кто-то осудил ее. Когда мы думаем о задержаниях, то очень сплочаемся и поддерживаем тех, кто не должен находиться за решеткой. А Алена отказывается поддерживать Севу, и ее поступок может столкнуться с непониманием. К ее решению я отношусь с сочувствием и какой-то радостью, потому что это сложный выбор.

ШЛП: Еда появляется сразу в двух эпизодах и очень подробно описывается. Какую роль она играет?

Н.С.: Я не думала об этом, но, может быть, еда — это проявление любви? Алена несет Севе четыре пакета с тем, что накидала в тележку в супермаркете. Набор продуктов случайный. Наверное, это тоже такое проявление чувства — бери все. И когда она приносит в СИЗО эти пакеты, оказывается, что все отдать не получится. Сева не сможет взять все.
ШЛП: В тексте есть эпизод, где Сева и Алена участвуют в дебатах о цензуре в искусстве. Что вы думаете о цензуре как варианте проявления власти?

Н.С.: Я против цензуры в любом из ее проявлений, даже на физическом уровне чувствую сопротивление. Это связано с моей нелюбовью к иерархическим структурам: я против позиции «‎верх-низ»‎. Я не понимаю, почему кто-то может за меня решать какие-то вещи.

ШЛП: Во время дебатов Сева, играя роль сторонника цензуры, начинает чувствовать себя уютно в руках государства. Почему люди поддаются этому чувству?

Н.C.: Неопределенность, с которой мы постоянно живем, пугает, и кто-то может искать опору как раз в ограничениях, в уже принятых кем-то другим решениях и правилах. Мне бы хотелось самостоятельности, выращенной в каждом человеке. Чтобы было больше критичности по отношению к происходящему, чтобы у каждого была возможность думать за себя и из себя, опираясь на собственные ощущения и рассуждения. Я не хочу видеть государство в роли родителя, который за меня что-то решает. Я хочу видеть государство в качестве партнера, с которым мы можем иногда договариваться, иногда спорить.

ШЛП: В тексте появляется фигура Монеточки. Многие ее тексты — довольно оппозиционные. При этом, кажется, не было ситуаций, чтобы власти пытались как-то надавить на нее. Связано ли это с ее ироничным образом, который создает ощущение несерьезности?

Н.С.: А мне кажется, дело не в ней. Есть множество исполнителей, которые высказывают свою позицию, но взгляд власти до них не доходит. У нас контексты не совпадают. То, что в фокусе у власти, разнится с тем, чем интересуются современные двадцатилетние и тридцатилетние. Каждый живет в своем мире. Путин знает, кто такая Монеточка?

ШЛП: Но они, например, знают, кто сидит в редакции DOXA.

Н.С.: Иногда кажется, что это абсолютный рандом. Я не понимаю этого распределения. Не понимаю, почему центр «‎Насилию.нет», например, признают иногентом. Это похоже на старую компьютерную игру «‎Сапер»‎, где ты наугад ставишь точку и ждешь: взорвется или не взорвется.

ШЛП: А вы не боитесь стать этой точкой?

Н.С.: Я скорее испытываю раздражение, что у нас нет какого-то понятного списка того, что можно и что нельзя. И это всегда пугает, держит в подвешенном состоянии. Ты можешь сказать какое-то слово, совершить действие, а потом окажется, что это незаконно, но тебя никто не предупредил. Я хотела отразить это состояние абсолютной неизвестности в тексте. Когда ты существуешь в каком-то мире, где правила тебе непонятны и устанавливаются кем-то другим, возможно уже постфактум.
Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить новые статьи.
Made on
Tilda